Issue 1890, № 11

1 Июня ПЕРВЫЙ ГОД 1890 года.

ВЕСТНИК ВОЕННОГО ДУХОВЕНСТВА, ИЗДАВАЕМЫЙ ПО УТВЕРЖДЕННОЙ СВЯТЕЙШИМ СИНОДОМ ПРОГРАММЕ.

Цена годового издания, имеющего выходить 1 и 15-го чисел каждого месяца, в размере не менее 2-х печатных листов, 3 руб., с доставкою и пересылкою.

Подписка, статьи и разного рода объявления принимаются в Канцелярии Главного Священника Армии и Флота: С.-Петербург, Подъяческая ул., д. № 32-й.

№ 11 ВЫХОДИТ ДВА РАЗА В МЕСЯЦ. № 11

Original: scan 1

Часть официальная.

Указ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, Самодержца Всероссийского, из Святейшего Правительствующего Синода, Главному Священнику Гвардии, Гренадер, Армии и Флота, Протоиерею Александру Желобовскому.

По указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Святейший Правительствующий Синод слушали рапорт Преосвященного Митрополита Новгородского и С.-Петербургского, от 19 минувшего февраля за № 602, коим доводит до сведения Святейшего Синода о том, что Министр ИМПЕРАТОРСКОГО Двора, в отношении от 16 февраля сего года за № 427, сообщил ему, Преосвященному Митрополиту, ВЫСОЧАЙШЕЕ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, повеление, чтобы панихида по в Бозе почивающем Императоре Александре II была совершаема каждогодно первого марта месяца, а не в какой-либо иной день. При сем Г. Обер-Прокурор словесно заявил переданное ему лично от ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, что вышеозначенное относится исключительно до С.-Петербурга, имеет в виду единственно панихиды, а не Литургии, и вызвано происходящими в столице недоумениями по поводу молитвенного поминовения в Бозе почившего Монарха в приснопамятный для всех день Его кончины. В этот именно день многие стремятся в Петропавловской собор и возвращаются без богослужения и молитвы, так как самые публикации о назначенном для сего дне не всегда делаются заблаговременно. Приказали: Во исполнение вышеупомянутого ВЫСОЧАЙШЕГО ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА повеления предоставить Вашему Высокопреподобию учинить соответствующие по Вашему ведомству в столице распоряжения, для чего и послать Вам указ. Марта 6 дня 1890 года.

Original: scan 1, p. 322

Распоряжения Главного Священника.

ПРИМЕР, ДОСТОЙНЫЙ ПОЛНОГО ПОДРАЖАНИЯ.

17 октября 1889 г. при Петропавловской церкви 77 пехотного Тенгинского полка в память избавления ИХ ИМПЕРАТОРСКИХ ВЕЛИЧЕСТВ, ныне благополучно Царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ и ИХ Августейших Детей от грозившей ИМ опасности, открыта церковно-приходская школа, в которую принято 43 человека. ¹) Из них 12 человек—дети нижних чинов, 6 человек—из детей православных осетин, остальные же—дети разночинцев. В школе безмездно преподают: Закон Божий—благочинный, священник означенного полка Феофилакт Романов, Русско-Славянский язык—девица Елисавета Листовская, дочь умершего капитана Тенгинского полка, арифметику и чистописание—поручик того же полка Леонид Антонини, церковное пение—регент полкового хора, Владикавказский мещанин Григорий Гурский. А отставной кандидат Димитрий Осипов, известный Кавказский пчеловод, обязался практически знакомить детей с пчеловодством, для чего о. Романовым пожертвовано в школу три роя пчел в новых усовершенствованных ящиках системы того же Осипова. Владикавказская Городская Дума отвела три десятины земли под огород; на церковной же площади разводится сад, при помощи самих учеников.

Об открытии школы своевременно сообщено местному училищному совету и донесено Владикавказскому Преосвященному.

Школа вообще поставлена хорошо и во всех отношениях обеспечена.

Призывая Божие благословение на новооткрывшую школу, и принося искреннюю благодарность учредителю ее о. Романову и его сотрудникам, усерднейше прошу подведомых пастырей всеми зависящими от них способами содействовать открытию и поддержанию церковно-приходских школ,—этих рассадников религиозно-нравственного просвещения в православном русском народе.

¹) Список учеников помещен в конце №.

[неразборчиво]

Original: p. 322, p. 323, p. 324

ОСОБЕННОМУ ВНИМАНИЮ ВОЕННОГО ДУХОВЕНСТВА, И ПАЧЕ ВСЕГО СВЯЩЕННИКАМ ПРИ ГОСПИТАЛЯХ ¹).

Всего лишь несколько дней, как я вышел из одной петербургской больницы, где не покидал постели более двух месяцев. Как всегда почти бывает, судьба одной рукой бьет, другой гладит,—так было и в этот раз: болезнь взамен лишений дала мне порядочный запас наблюдений. Основываясь на них, я хочу сказать несколько слов о деятельности священника при больнице и о деятельности приходского иерея в отношении к больному прихожанину.

Я не утомлю внимания читателей блужданием в метафизических областях. Я попрошу обратиться вместе со мною к самой жизни и от нее потребовать ответа на главный вопрос о пастырской деятельности священника при больнице.

Сначала я должен познакомить читателей с больничною жизнью. Для этого поведу я их в больницу, где был сам. Заблаговременно оговариваюсь, что мне пришлось лежать среди простонародья и потому о нем-то я буду говорить преимущественно.

Заглянемте же в лазарет, посмотрим да послушаем, что там делается и говорится, и лучше всего вечером, когда там нет лекарей, и больные предоставлены самим себе. Вон там в самом дальнем от входа углу, в конце длинного ряда кроватей, почти в темноте, какой-то больной, упершись исхудалыми руками в кровать, повествует о своей жизни, обнажая всю подноготную, всю ее грязь. Около него собралась кучка любопытных больных и они со вниманием слушают. Вот рассказчик добрался до последнего происшествия, уложившего его в больницу. С краской стыда и с выражением тяжелого смущения он излагает пред окружающими отвратительный случай своей жизни, как он, женатый и семейный человек, в один праздничный день, пьяный ехал..... «Но тут, говорит он, Бог наказал меня: я свалился с империала конки и попал сюда. И за дело, за дело мне», прибавляет он, опускаясь на подушки. «Да»... почти машинально сказал кто-то из больных. Слушатели немного постояли и пошли прочь от него, но пошли с сосредоточенными лицами. Видно правдивый, искренний рассказ кольнул каждого в сердце и перед их глазами проносится собственная жизнь, мучительно и болезненно отзываясь в душе своими грязными, безобразными сторонами. Воспоминания идут, начиная с детства, когда заявляли уже о себе тот же эгоизм, та же зависть, лукавство. «Тогда, вспоминает больной, я завидовал, и кому же? своему родному брату,—воровал, и у кого же? у отца с матерью». Дальше, припоминается ему, как с возрастом поле эгоизма становилось шире и формы его утонченнее. «Теперь думает больной, я завидую уже не только одному родному брату; не буду красть сметаны из чулана и мазать ею голову коту, чтобы на него свалить всю вину, а сподличаю что-нибудь поважнее и поискуснее замету свои следы». Никогда-то, никогда больной не помнит себя чистым, безукоризненным! Вся его жизнь кажется ему горьким упреком; назойливо встают перед ним картины развратного прошлого и жалостью к себе наполняется его собственное сердце. «Какой ужасный след я оставляю по себе, думает он. Как много уже успел я сделать зла и как мало добра, добра другим! Каким холодом и пустотой веет от моей жизни! Да и должно быть так. Я прежде не хотел понять, а теперь ясно чувствую, что только одна любовь к ближнему способна дать человеку удовлетворение, а жизни его смысл и полноту». И вот в душе больного, оплакивавшего слезами раскаяния свое недоброе прошлое, зреет твердое решение оставить прежнюю жизнь, быть лучше, желание делать добро другим. В порыве такого чувства он иногда публично бичует себя, как упомянутый выше больной, публично совлекается ветхого человека и облекается в нового.

Однако не всегда так бывает. Вон тот параличный больной не исповедывался публично, а только все первые дни струились слезы по его бледному лицу, но и он испытал то же, что первый. Он никому не сказал о причине своих слез,—ни родным, ни друзьям, ни лекарям, и все они думали, что он плачет от физической боли или от излишней нервности. Лекарь давал ему кокаин, морфий и опий. Но никакие изделия латинской кухни не могли его успокоить и утешить. Нет, не от физической боли он плакал и не потому, что у него глаза на мокром месте, а от упреков совести. «По грехам мы страдаем», бывало, говорит он. В этом случае он являлся лишь выразителем общего настроения, потому что на его слова почти всегда следовал от кого-нибудь ответ приблизительно такого содержания: «да, брат, правда твоя; а еще мало нас Бог-то за грехи наказывает». Значит, каждый больной проанализировал свою былую жизнь, нашел ее так безбожно прожитою, что болезнь считает должным за нее и еще малым Божьим наказанием; в нем совершился поворот к лучшему, явилось желание добра. Да и трудно больному прийти к иному выводу; он как и всякий, поставленный в необходимость обозреть свою прежнюю жизнь, неизбежно видит все свои промахи, всю свою недоброкачественность, свое нравственное безобразие, возмущается всем этим и, естественно, желает стать лучшим.

Если болезнь при обыкновенных условиях заболевания в состоянии произвести нравственное отрезвление, то тем более когда она застигает человека, так сказать, на месте преступления. Вот, например, два деревенских парня, подстреленные при воровстве казенного леса, вот еще получивший несколько ран ножом за прелюбодеяние, вот и дворник, награжденный ударом ножа в живот от того, кого бил безвинно, вот плотник, при работе в праздник обрубивший себе пальцы. Все они вместе с толчком физическим получили и толчок нравственный: они стыдились после за свои поступки, а плотник положил даже более прочное основание своему обращению на путь добра: он попросил указать, где ему можно купить Евангелие, чтобы исполнить давнишнее свое желание. Дай Бог, чтобы эта книга служила для него напоминанием о минутах его высшего нравственного просветления; дай Бог, чтобы пребывание в больнице для всех, кого оно заставило призадуматься над собою, навсегда осталось руководящим светочем в поступках. Как солнце, уничтожая снежный покров, делает землю способною к произведению жизни, так страдания, смягчая душу, оживляют ее любовью к ближним, влагают в нее семя добра, которое под рукою опытного надсмотрщика может развиться в стройное и сильное дерево. А как это семя в душе больных, действительно, нуждается в уходе и поддержке! Стыдно и грешно будет приставнику, если оно, давши росток в их сердце по воле Бога, погибнет по его нерадению. Но если приставник не наемник только, а любит свое дело,—он придет, не даст засохнуть тому ростку и постарается укрепить его стебелек, чтобы его не могли ни искривить, ни вырвать с корнем бури. Зато как сам он рад будет успеху своего дела, и как благодарны будут ему больные, когда станут пользоваться плодами с этого дерева, когда нравственный идеал, теперь лишь смутно ими чувствуемый, при пособии руководителя определится подробнее и яснее и, управляясь им, они уже не будут одной рукой креститься, а другой лезть в карман ближнему!..

А с каким уважением относились в больнице к каждому ожидаемому празднику!.. Это сказывалось во всем, даже в мелочах, не лишенных однако ж глубокого смысла. Я не помню, напр., чтобы когда-нибудь там забыли под праздник зажечь лампадку перед иконой, и думаю, что ее мягкий свет о многом говорил верующему сердцу больных. Больные в такой вечер прекращали пустые разговоры, вели речь только о деле или о божественном. Ожидание великих праздников было особенно напряженно, нетерпеливо; напр., в Рождество один больной встал рано, часа в четыре утра, зажег лампадку и, будучи не в состоянии удержать в себе охвативших его религиозных чувств, с энтузиазмом и умилением пропел, стоя перед иконой в халате, крестясь и кланяясь усердно: «Рождество твое, Христе, Боже наш, воссия мирови свет разума». Вставая с ночи, больные поздравляют друг друга с праздником и не мелют пустяков до предполагаемого конца поздних обеден. А как рады они бывают, если священник вышлет им просфору! Каждый из них, съедая часть ее, знает, что он принимает в себя нечто освященное и, разумеется, его мысль возвышается, очищается его сердце.

Однако религиозное сознание не ограничивается только кругом чувствований, оно переходит у больных в область теоретических рассуждений. Но тут они, не руководимые более опытным человеком, начинают богословствовать весьма своеобразно и добираются до еловых дубов. Так, какой-то больной до последнего времени отождествлял поклонение святым с поклонением Богу; один городовой утверждал, что Христос проповедывал войну и выводил это из текста: «воздадите убо Кесарево—Кесарю, а Божие—Богу»; много было разговоров по поводу старой и новой веры: кто выдумал новую веру, да чем она лучше старой и т. д. Откуда больному ждать просветления? О, если б те, кому следует, кто даже обязан, были внимательны к нему в этом отношении также, как внимательны к его физической боли доктора! Лекарь с каждым больным поговорит отдельно, подробно вызнает болезнь, ее причины и, по мере знания, укажет средство к выздоровлению. А пастырь не может даже назвать своих овец по имени, тем более не знает их душевного состояния. Бывают случаи, что у больного совершается переворот религиозно-нравственного миросозерцания, полная ломка старого и замена новым. Так дело было при мне, у одного еврейского юноши только в больнице, во время болезни, созрело окончательное решение принять святое крещение, между тем этого не знал и, я уверен, не знает еще и теперь тамошний священник.

Но неужели больные не могут удовлетворить своих духовных потребностей помимо священника? Конечно, могут, но не всегда. Начальство больницы, в которой я лежал, кажется, позаботилось об этом и с этою целью завело библиотеку. (А сколько, скажем в скобках, больниц без библиотек!) ¹) Вот грамотный—больной отправляется в библиотеку, пойдем и мы за ним, посмотрим, насколько эта библиотека соответствует запросам своих читателей. В ней, библиотеке, т. е. в квадратном аршинном шкафике, прежде всего нас поражают толстые книги в красных и темных корешках. Это разрозненные томы «Русской Старины» и журнала «Слово». Грамотей берется за «Русскую Старину», начинает перелистывать; все попадаются ему сведения неинтересные, не вяжущиеся с наличным содержанием его сознания; а за «Слово» грамотей уж и не берется,—не при нем писано. Но что это за книжки в обложках с двумя большими разъяренными орлами на заглавном листе? Это—«Чтение для солдат»... Нет, здесь больной не может найти нужного ему спокойствия, он еще более расстраивается. Мало христианского воспитательного элемента в этих книжках, не говоря уже об однообразии рассказов солдатского «Чтения» и об языке, которым они написаны, непонятном для простых смертных: тут траектория, диверсии, ретраншементы и т. подобные мудреные слова встречаются на каждой строке. Грамотей берется за книгу в кожаном переплете—это Новый Завет на славянском языке—и с радостью начинает читать, но и здесь он понимает с пятого в десятое, особенно в посланиях. Он берется за Завет на русском языке, но и тут немного легче,—множество неясных и смущающих его мест. Я вовсе не против обращения св. писания в народе,—это было бы латинством,—а только утверждаю, что простонародье с гораздо большею пользою и интересом прочитало бы, напр., связный рассказ, подробную священную историю с ясным, разумеется, изложением учения Христова и, насколько я заметил, простонародье с особенным удовольствием слушает законченные исторические рассказы. За неимением желаемой священной истории, при сравнительной трудности Нового Завета, больные обращались за назиданием к проповедям для народа, где нравоучение изложено в более доступной им форме. К сожалению, таких проповедей в библиотеке оказалась всего одна книжка «Поучения духовного отца к своим духовным детям» прот. Желобовского. С необыкновенным интересом и охотою больные слушали назидание, когда оно предлагалось им в беллетристической форме, в форме живого рассказа. Это и понятно, пример сильнее слов; по той же причине назидательный хороший беллетристический рассказ нравится больше хорошей проповеди и сильнее ее может повлиять на человека. Когда читался такой поучительный рассказ, больные положительно увлекались и, замечательно, даже книжки неправославные по своему духу совершенно самостоятельно понимались простонародьем по-православному.

Больные при массе свободного времени, не находя достаточно духовной пищи ни в назиданиях священника, ни в скудных сокровищах больничной библиотеки, начинают от скуки рассказывать друг другу о местном деревенском житье-бытье и, незаметно для себя, переводят к почти всегдашней теме разговора, к чертовщине: о ведьмах, колдунах, оборотнях, русалках; тут прорвется иногда и крепкое русское слово и плоская шуточка. Таким образом вместо веры укореняется суеверие, вместо нравственности—безнравственность.

Отчего бы священнику при больнице время от времени не прийти осведомиться о душевном состоянии больных: умирить мятущуюся совесть, разрешить религиозные сомнения, облегчить, быть может, кому-нибудь последние минуты жизни, или встретить первый сознательный, осмысленный взгляд больного на окружающее после долгого беспамятства? Я представляю, как он обрадовался бы увидев около себя предстоятеля престолу Всевышнего и, кто знает, может быть, этим был бы положен самый основный камень веры и доброй нравственности для возвращающегося в мир жителя. При таком положении дела священник, появляясь в больнице, не производил бы ужаса, как теперь, являясь да и то по приглашению, когда у больного уже закатываются глаза под лоб. При виде священника больной не спрашивал бы себя с замиранием сердца: не ко мне ли, неужели мне так мало осталось жить? Да, надо сознаться, народное поверие, будто встреча с попом предвещает несчастье, имеет, кроме исторического основания из времен введения на Руси христианства, когда жители бегали от попов, не желая креститься,—много наличных данных и в настоящем. Быть может, скажут, что священнику при больнице городскому, а тем более столичному некогда отдаваться пастырским трудам, довольно с него что он причастит да похоронит, ему жить трудно, надо работать с утра до вечера. Но почему же, спросим мы, у него есть время принимать у себя гостей и самому ходить с визитами к сильным мира, а только не хватает времени исполнить то, что он обязан? Нечего и говорить, как рады были бы ему больные особенно те, которые не имеют ни друзей, ни родных или отделены от них тысячами верст и никто-то, никто не придет их проведать! Да и все больные несказанно обрадовались бы, если бы увидали священника, пришедшего говорить с ними по душе. Посмотрите, как они благодарны лекарю за его труды.

Поверьте, что они сумели бы оценить и труд священника. Они с уважением и любовью относятся ко всякому, от кого слышат разумное, искреннее слово, и с охотою внимают ему. Глядите, как они облепили дьячка старинного закала (с косичками), попавшего в больницу, как беседуют с ним о божественном. Неужели у священника, который нравственно обязан заботиться о них и получает за это жалованье, не найдется нескольких часов в неделю для проповедания слова Божия, для честного выполнения своих обязанностей?

Священнику нет необходимости непременно каждый день бывать у больных; в отсутствие могут заменять его предлагаемые им книги. Стоит только священнику взять под свою опеку больничную библиотеку, и он с одной стороны может приспособить ее к ответу на существенные религиозно-нравственные запросы больных, с другой—может предугадать, какие вопросы возбудит чтение в его пасомых, и надлежаще приготовиться к ответу всякому вопрошающему. А вопрошающих будет много,—больные раскроют перед ним душу, если только он не покажется им белою костью и чиновником, если он сбросит с себя шелковую рясу с золотыми часами и постарается приблизится к народу как кость от костей его и плоть от плоти его; больные тогда запросто будут беседовать с ним, он тогда может с успехом насаждать в их сердцах правила веры и нравственности; многие тогда выйдут из больницы обновленными не только физически, но и душевно, и о своем пребывании в больнице будут вспоминать с любовью, а не как о времени скучно и бесполезно прожитом. Все, что сказано о деятельности священника при простонародной больнице, приложимо и к деятельности при больнице для интеллигентов: у последних те же сомнения, те же вопросы, только здесь проповедь священника должна быть осторожнее и глубже ввиду большей трудности запросов, предполагаемых в интеллигенте и наклонности последнего к рационализму в вере.

Имея в виду все сказанное, нетрудно теперь преподать совет и приходскому священнику. Он не должен упускать весьма удобного случая для своей пастырской деятельности—времени болезни прихожанина, должен воспользоваться этим случаем для его религиозно-нравственного назидания, должен явиться утешителем больного; ¹) не тогда только приезжать, когда у того темнеет в глазах и путаются мысли, и не в качестве чиновника, исполняющего известные формальности перед смертью человека, а в качестве друга, человека, принимающего горячее участие.

М. У.

¹) Заметка перепечатана с незначительными выпусками из № 15-го «Церк. Вестника». Ред.

¹) Заметим, кстати, что еще в прошлом году непосредственным духовным начальником разосланы в военные госпитали книги религиозно-нравственного содержания на сумму около 400 руб. сер. Ред.

¹) См. ст. по этому вопросу в «Руководстве для сельских пастырей», 1888 г., начиная с № 8. Ред.

Original: p. 324, p. 325, p. 326, p. 327, p. 328, p. 329, p. 330, p. 331

Часть неофициальная.

Внебогослужебная беседа о доблестях героев Ахтинского укрепления, в день 50-летнего юбилея этого укрепления (11 июля 1889 г.).

Господь сподобил нас, братие, праздновать сегодня великий праздник,—такой праздник, какого Ахтинский гарнизон никогда еще не праздновал. Праздник этот—пятидесятилетний юбилей со дня основания славного в истории покорения Кавказа Ахтинского укрепления, честь охранения которого в наше время выпала на вашу долю.

Что же побуждает нас праздновать пятидесятилетнее существование этого укрепления, тем более праздновать светло, как великий праздник? Ведь укрепление это невелико и не особенно сильно, да и стоит оно в глуши, населенной каким-то полудиким народцем. Из-за чего же радоваться тому, что оно просуществовало полстолетия?... По-видимому, оно—так, а на самом деле непоколебимое полувековое стояние вашего малого укрепления в этом диком Самурском ущелие должно радовать сердце каждого кавказца, каждого русского, каждого просвещенного человека. Пятьдесят лет укрепление это поддерживает в этом полудиком крае власть русского Императора и влияние просвещенного светом православной веры русского народа; пятьдесят лет оно держит открытым доступ всему христианскому, всему истинно разумному и истинно человеческому в среду населяющих этот край фанатических последователей лжепророка.

Таким образом, вы, братие, служите твердою опорою в этой далекой окраине власти русского Царя и даете возможность держать в покорности буйных лезгин. Но всякая служба оценивается по тому, как ее несут служащие. Только ревностная служба, т. е. такая, при которой человек весь предан своему делу, беззаветно верен своему долгу, готов всем пожертвовать ради интересов своего служения, не щадя даже жизни своей, если того потребуют обстоятельства, только такая служба ценится высоко и заслуживает одобрения и похвалы. Ахтинское укрепление стяжало себе громкую и вечную славу именно тем, что доблестные предки ваши явили в себе достойный подражания пример преданности службе, верности долгу и, что самое важное, готовности скорее принять смерть, чем изменить присяге,—лечь костьми, но, пока душа в теле, ни одной пяди укрепления не выдать супостатам. В этом я убедился, читая славную историю этого укрепления и слушая живущие среди вас предания о дивных подвигах ваших предков. Да, славная эта история, дивны эти подвиги. Читая описание их и слушая ваши рассказы, хочется лишь одного: провести бы день среди этих исполнов воинской доблести, увидеть бы только два—три из неисчислимых подвигов их геройства, а потом... умереть, чтобы и в вечность перейти с сладостных убеждением, что русский солдат умеет и жить и умереть для Царя православного, для веры Христовой и для Святой Руси, что он есть истинная и верная защита интересов Царя, Веры и Отечества.

Хотите сами убедиться в этом? Перенеситесь мыслью во времена геройской обороны Ахтинского укрепления 1848 года. Вот укрепление окружено несметными полчищами полудиких, дышащих злобою изуверов; во главе их кумир кавказских горцев—имам Шамиль, окруженный толпою мюридов, заклятых врагов русской власти. Неприятель, не щадя патронов и снарядов, держит укрепление почти без перерыва под адским огнем ружейных и орудийных выстрелов. Штурм следует за штурмом. Покоя нет ни днем, ни ночью: в течение девяти дней никто не смыкает глаз. Пища оскудела. Воды недостает даже для того, чтобы выдавать гарнизону по крышке от манерки в день на человека. Смрад от гниющих трупов людей и животных заражает воздух. Следующие один за другим взрывы порохового погреба, двух патронных ящиков и мин, подведенных неприятелем под стены укрепления, разрушают твердыни, уничтожают десятки защитников укрепления и самые средства обороны. Комендант полковник Рот, тяжело раненый, выбыл из строя; его преемник капитан Новоселов покрыт ранами. Каково же нравственное состояние горсти защитников укрепления, состоявшей только из 500 человек и то в начале осады? Упадок духа? уныние, доходящее до отчаяния? страх? паника?... О, нет! такие состояния и чувства были неведомы доблестным предкам вашим, защищавшим Ахтинское укрепление с 14-го по 22-е сентября 1848 года. Дух геройства и беззаветной удали, дух преданности долгу и верности присяге, беспримерная воинская доблесть и твердая вера в Бога, соединенная с неусумненным упованием на Его всесильную помощь,—вот, что одушевляло Ахтинский гарнизон во время этой, памятной навеки обороны укрепления. Смотрите сами и вы убедитесь в истине сказанного. Вот, раздается оглушительный взрыв порохового погреба; десятки храбрых защитников укрепления падают мертвыми или изувеченными; часть укрепления разрушается, открывая доступ неприятелю. И что же? Не падая духом, оставшиеся в живых герои под звуки песни «За Царя и Русь святую», затянутой гренадерами князя Варшавского, ныне Ширванского Государя Наследника Цесаревича, полка, под страшным огнем со стороны неприятеля, поспешно принимаются за исправление причиненных взрывом повреждений и оканчивают эту работу с полным успехом. Рядовой Щелкачев, безвредно отброшенный взрывом на шесть сажень, встав на ноги, шутливо говорит товарищам: «ишь, нехристи, еще толкают». Горнист Каирзов, у которого взрывом смяло рожек, берет ружье и поражает меткими выстрелами неприятеля, напевая в то же время товарищам веселую боевую песню. Товарищи смеются и шутят, советуя ему сыграть отбой оборванцам на его новом инструменте (ружье). В то же время барабанщик Костычев заменяет убитого бомбардира и, заряжая пушку, обещает товарищам сыграть неприятелю похоронный марш на своем новом барабане (пушке). Борис, крепостной человек капитана Тизенгаузена, никогда не обучавшийся артиллерийскому делу, увлеченный общим настроением, становится на место другого также убитого бомбардира и исправно исполняет его обязанности, ловко заряжая пушку. Канонир Александр Данилов, получив три огнестрельные раны, лишившие его возможности владеть руками, возвращается к своему посту и на совет остаться в госпитале отвечает: «никак нельзя! ведь я еще могу наводить свою пушку». Молодой солдат Городько, воскликнув: «не дадим братцы, неприятелю захватить мортирку, она нам самим нужна», под выстрелами неприятеля спускается на веревке со стены укрепления и, вырыв из земли сброшенную взрывом мортирку, тем же путем встаскивает ее в укрепление. Когда положение гарнизона сделалось совершенно безнадежным, капитан Новоселов заготовил 80 боченков пороху для взрыва, в случае крайности, укрепления. «Сумеете ли вы, ребята, умереть, как умерли наши товарищи в Михайловском укреплении? спросил он у солдат. «От нас не будет поживы нехристям, ваше благородие!» дружно ответил весь гарнизон. «Да я первый взорву укрепление!» воскликнул ширвинец Дмитрий Иванов. «У меня что ни солдат, то Архип Осипов», сказал про себя предводитель этих храбрецов. И не одни русские, но и верноподданные русского Царя из иноплеменников свято и браво исполнили свой долг во время знаменитой обороны 1848 года. Поляк рядовой Ян Свидерский, переброшенный взрывом за стену укрепления, окровавленный и обезображенный, заменив фуражку лезгинскою попахою, поражал неприятеля в пылу рукопашного боя большим кинжалом, тут же поднятым. Татаре: штабс-капитан Бучкиев, подпоручик Али-Султан-Бек и прапорщик Али-Мулла-Шефир-Оглы, помня святость данной на службу русскому Царю присяги, переодевшись лезгинами, вышли под прикрытием мрака ночи из укрепления и, с страшным риском переправившись через реку Самур почти в невозможном для всякой переправы месте, точно исполнили возложенное на них поручение, т. е. ловко пробрались сквозь полчища осаждающего укрепление неприятеля, достигли отряда князя Аргутинского и уведомили этого генерала об отчаянном положении Ахтинского гарнизона. Даже женщины показали себя достойными женами героев. Офицерские жены Жорж, Байдакова и Богуславская были тяжело ранены при взрыве порохового погреба. Несмотря на тяжесть собственных страданий, они более заботились об участи удалых защитников укрепления, чем о своем здоровье и даже жизни. Так госпожа Жорж, очнувшись от обморока, произведенного тяжкими ушибами, прежде всего спросила, жив ли ее муж? А госпожа Богуславская, по происхождению полька, не обращая внимания на собственные страдания от тяжких и весьма опасных ран, ухаживала за ранеными солдатами, подавая им посильную помощь. На что говорить о мужчинах и женщинах, когда даже дети этого поколения героев горели одним с своими родителями желанием—пожертвовать всем лишь бы победить врагов отечества. Дочь полковника Рота, 16-летняя отроковица, отличалась выходящею из ряда красотою, чем славилась даже между лезгинами. Зная женолюбие мусульман, Шамиль объявил, что девушка эта будет отдана им тому, кто первым ворвется в укрепление. Узнав об этом, юная героиня вышла на плац и, обратив на себя внимание офицеров и солдат, громко сказала: «Господа офицеры и вы, братцы, храбрые солдаты! Шамиль обещал меня тому, кто первым из врагов ворвется в наше укрепление, а я обещаю мою руку и сердце тому из вас, кто будет главным виновником решительной победы над врагами». А что сказать о самом руководителе обороны, незабвенном капитане Новоселове, известном всему Кавказу под прозванием Ахтинского. Геройскому мужеству, неустрашимости и разумной распорядительности этого, покрытого ранами и славою Ахтинского коменданта не приищешь достойных похвал. Только Царь мог воздать ему за его беспримерные подвиги беспримерным производством его за раз в майора и подполковника. Замечательны искренняя дружба и братская любовь, связывавшие в одну семью чинов Ахтинского гарнизона. Выдающийся пример такой любви и дружбы представляет собою маститый унтер-офицер Ермолай Рындин. Во время преследования бегущего неприятеля, он получил тяжелую рану в голову. «Что с тобою, Рындин»? спросил его подъехавший офицер, видя его обагренным кровью. Рындин, тяжело вздохнув, махнул рукою и отвечал надорванным от горя голосом: «Эх, ваше благородие, мне-то ничего, а вот беднягу Никифорова убили». Никифоров был постоянный его боевой товарищ. Еще более замечательную черту нравственного облика Ахтинских богатырей 1848 года составляют одушевлявшие их вера в Бога и твердая надежда на Его всесильный Промысел. Во время самой усиленной перестрелки, офицеры и солдаты находили время приходить к иконам святителя Николая и великомученика Георгия для молитвы этим великим угодникам Божиим о помощи в своем правом деле. Когда офицер Ищенко, ведя в бой горсть храбрецов, скомандовал: «к ружью! стоять твердо, братцы, ведь у нас есть еще штыки»! то унтер-офицер Егоров, чтобы еще более воодушевить товарищей, прибавил: «И, слава Богу, еще не погасла в казарме наша свеча пред святою иконою». Солдаты перекрестились и дружно бросились отбивать дикий натиск неприятеля. И не оставлял Господь своею помощью уповающих на Него христолюбивых воинов. Загорелись на стенах кули, наваленные на них рядами, и, сгорая, сваливались в ров и открывали 4-й бастион неприятелю. Тушить пожар не было средств: вода оскудела. «Молитесь братцы»! воскликнул тот же Егоров, заметив несколько дождевых капель, упавших с облаков; «Господь смиловался над нами». И молитва веры была услышана Богом: проливной дождь потушил пожар.

Но, довольно. Итак уже я привел слишком много примеров геройской доблести, молодецкой удали и других необычных качеств участников славной обороны 1848 года. Обращу теперь внимание ваше на то, что и последующие поколения Ахтинского гарнизона неизменно сохраняли геройский дух своих предков. Стоит только вспомнить молодецкую оборону Ахтинского укрепления в 1877 году, чтобы убедиться в этом. Три с половиною сотни русских воинов в этот достопамятный год в течение 35 дней (с 1-го октября по 5-е ноября) храбро защищали укрепление от нападения более чем пятитысячного отряда взбунтовавшихся горцев. Неприятель, окружив со всех сторон укрепление, держал его под самым сильным, почти беспрерывным ружейным огнем. В пище был такой недостаток, что для довольствия 36 солдат из казанских татар были зарезаны лошадь и жеребенок г-жи Варавиной, а для довольствия прочих солдат по 10, а потом по 5 фунтов свинины и то через два-три дня. Семействам офицеров выдавали по 1½ фунта свинины на два дня. Соли не было. Воду, фураж и дрова приходилось добывать при помощи вылазок под выстрелами неприятеля, стоявшего на расстоянии одного ружейного выстрела от укрепления. Не было времени для сна: все время осады гарнизон не снимал с себя амуниции ни днем, ни ночью. Но, несмотря на все лишения и на всю трудность борьбы, эта горсть храбрецов блистательно выдержала осаду и дождалась шедшего на выручку генерала Александра Комарова, приближение которого, устрашив мятежников, принудило их снять осаду и униженно просить себе прощения и пощады. Стойкости, неустрашимости и геройской удали Ахтинского гарнизона в это памятное время нельзя надивиться. «Был бы хлеб, да вода, а осаду хоть какую, при помощи Божией, выдержим», говорили, как один, все солдаты. Храбрый майор Виктор Комаров, еще в начале осады вызвавшийся производить все вылазки, не чувствовал недостатка в охотниках принимать участие в покрывающих славою русское оружие, но сопряженных с страшною опасностью своих предприятиях. Восемнадцать вылазок за водою, фуражем, дровами и для уничтожения мостов, неприятельских траншей и прикрывающего мятежников сада, были выполнены им с такою отвагою и умелостью, что, каждый раз достигая своей цели и причиняя громадный ущерб неприятелю, храбрые участники вылазок насчитали в рядах своих по окончании осады только пять раненых и ни одного убитого. Настроение гарнизона отражалось и на вольных людях, нашедших себе убежище в укреплении, и побудило их принимать участие в боях. Так, учитель горской школы коллежский секретарь Витушинский принимал участие в вылазке 30-го октября. Вольный мастеровой Харлампий Майрамов, вместе с рядовым Дербентской местной команды Прокофием Соколовым, совершили с успехом слишком опасное предприятие: переодетые лезгинами, они пробрались ночью чрез неприятельский стан и уведомили генерала Комарова об отчаянном положении Ахтинского укрепления. «Смерти мы не боимся, а поручение, с Божьей помощью, исполним точно», говорили они, прося разрешения на свое предприятие. Вольные мастера Егоров и Козлов принимали участие в самой опасной вылазке 2-го ноября. Когда изменник татарин Кази-Ахмет-Хан подбросил письмо, в котором сообщал, что Куба и Дербент взяты горцами, а Кусары и Дашлагар преданы ими огню, и что число осаждающих Ахтинское укрепление увеличилось еще шестью тысячами горцев, предлагал гарнизону сдать укрепление и удалиться, куда пожелают, то изнуренные трудом и недостатками солдаты отвечали насмешками на это предложение, «Вот, ребята, татаре просят нас сдать им крепость и уйти, куда пожелаем», сказал солдатам подполковник Узбашев, желая узнать их настроение. «А маршрут-то, небось, забыли прислать, аль может не знают, что солдат без маршрута в поход не идет»? спросил шутливо один унтер-офицер. «А что же арбы-то изволят они выслать», шутил другой солдатик. «Ишь, нехристи, чего захотели»! рассуждали между собою солдаты. «Крепость сдать! нет, кунаки, возьмите ее сами, коли под силу будет, а солдат, пока жив, крепости не выдаст, на то и крест святой целовал». Достойна примечания любовь Ахтинских солдат к своим доблестным вождям, проявленная ими в это памятное время. Примером ее может служить следующий случай. Участникам вылазки 2-го ноября, по возвращении их в крепость, пожаловано было по полчары вина, но солдаты отказались пить вино без своего храброго начальника майора Комарова. Когда же он пришел, то один невзрачный на вид, малорослый, но не уступавший в храбрости товарищам, солдатик, наполнив чару вином, поднес ее Комарову и сказал: «Ты с нами первый в бою, твоя и первая чара; без тебя пить не могим; без тебя и вино не будет нам в веселье».—Не уступая предкам своим, героям 1848 года, в воинской доблести, богатыри 1877 г. не уступали им и в силе веры и упования на Бога. Крепостная церковь была открыта во все время осады, и чины гарнизона, улучая минутку, один за другим заходили в нее возжечь свою свечку пред св. иконою и вознести теплую молитву к Богу о ниспослании помощи свыше. Когда Харампий Майрамов и Прокофий Соколов, отправляясь на свое предприятие, зашли в церковь помолиться Богу, то все дамы, офицеры и кто мог из солдат последовали за ними и, зажегши свечи, тепло молились о успехе их предприятия. После общей горячей молитвы подполковник Узбашев и капитан Супротивный осенили их крестным знамением и, благословив, отпустили в путь.—Словом Ахтинские солдаты и офицеры 1877 года явили себя дстойными потомками героев 1848 года.

Память о храбрых предках всегда свято хранилась в умах чинов Ахтинского горнизона, любовь к ним всегда согревала их сердце. Об этом свидетельствуют, как панихиды ежегодно совершаемые, по вашей просьбе над братскою могилою героев 1848 года, так особенно тот знаменательный факт, что самый памятник на этой могиле воздвигнут в 1860 году на собственные средства Ахтинским солдатом, каптенармусом 4-го кавказского линейного № 18 батальона Антоном Васильевым.

Братие! храня память о доблестных подвигах знаменитых предков ваших, старайтесь, чтобы одушевлявший их дух геройства и беззаветной удали, соединенный с твердою верою в Бога и преданностью служебному долгу, не оскудевал между вами, хранителями этой крепости, освященной кровью падших в честном бою христолюбивых русских воинов. В стенах этого укрепления нет пяди земли ненасыщенной кровью приснопамятных предков ваших. Скажете, что в настоящее, по милости Божией, мирное время нет вам случая проявить свое геройство, показать, что и вы сумеете умереть с честью за Веру, Царя и Отечество?... Тем лучше для вас; тем легче исполнение вашего служебного долга. А если легче, то исполняйте же его неуклонно. Повинуйтесь начальникам вашим, исполняйте точно и безропотно возлагаемые на вас службы, никого не обижайте, оставьте дурные привычки, избегайте пороков, боритесь со страстями, видите себя достойно звания русского христолюбивого воина, будьте всегда готовы скорее умереть, чем изменить присяге. Тогда долг ваш будет честно исполнен, тогда души предков ваших будут радоваться о вас и благословение Божие пребудет на вас неоскудно. Свято исполняя обязанности, возложенные на вас присягою и живя как подобает воину-христианину, вы этим будете производить хорошее впечатление на окружающих вас мусульман, смягчать их предубеждение против христиан и мало-помалу подготовлять в этом полудиком крае почву для победы Христа над ал-кораном.

Свящ. Мефодий Цехановский.

Original: p. 331, p. 332, p. 333, p. 334, p. 335, p. 336, p. 337, p. 338, p. 339

БИБЛИОГРАФИЯ.

Закон Божий. Учебник для нижних чинов всех родов оружия. Составил по программе для учебных команд, объявленной по благословению Святейшего Правительствующего Синода, протоиерей А. Крутяков. С.-Петербург, 1889.

Учебник протоиерея Крутякова составлен по той же программе, как и книга о. Евнитского, о которой мы дали отчет в предыдущем обзоре. Поэтому, наши замечания о последней в общем могут быть отнесены и к первому.

Подобно о. Евнитскому, протоиерей Крутяков расчетлив и сдержан при объяснении молитв, символа веры и заповедей. Не увлекаясь в сторону богословских и схоластических тонкостей, он излагает эти отделы коротко и сжато, заботясь, главным образом, о переводе на русский язык объясняемого текста. И такой прием нельзя, конечно, не признать вполне уместным, тем более, что он не лишает полкового священника возможности, при устных беседах с нижними чинами, приводить, где необходимо и возможно, доказательства и наглядные примеры из Священной истории.

Подобно же о. Евнитскому, протоиерей Крутяков слишком широко ставит в своем учебнике Священную историю. Он излагает священно-исторические события без надлежащего разбора, нисколько не соображаясь ни с временем, какое уделяется на Закон Божий в полковых школах, ни с задачею, какую должен преследовать полковой законоучитель. Мало того; он без особенной надобности удлиняет и те рассказы из Священной истории, знание которых необязательно для нижних чинов, обучающихся в школе. Не будем приводить примеров, так как достаточно указать лишь, что одна Священная история занимает более двух третей учебника протоиерея Крутякова.

Впрочем, книга протоиерея Крутякова имеет и свои особенные недостатки. Можно встретить в ней неправильные обороты речи, неточные отдельные выражения и даже довольно грубые ошибки против правописания; но главный недостаток—в языке ее. Если не всегда возможно говорить языком вполне ясным и удобопонятным при раскрытии истин догматического и умозрительного характера, то при передаче исторических событий живое и общедоступное изложение обязательно. Между тем, протоиерей Крутяков излагает Священную историю языком тяжелым и книжным. Приведем несколько выдержек: «Сотворение жены также выразилось особенным действием предвечного Совета Божия»; «Мужу (Бог) сказал, что он будет в поте лица добывать хлеб от земли, на которой за грех его ляжет печать проклятия»; «Единственным утешением в скорбной доле для изгнанников (первых людей) оставалось обетование Божие»; «Злое семя нечестивых людей было истреблено всемирным потопом» и т. под. Все эти книжные фразы, встреченные нами на первых же страницах книги протоиерея Крутякова, едва ли могут быть поняты нижними чинами без особого их толкования.

Нельзя умолчать еще об одной, трудно объяснямой ошибке, допущенной протоиереем Крутяковым в отделе о притчах. Определив общее значение притчей, он, затем, говорит: «Притчею о сеятеле, семени и плевелах Иисус Христос показал, какое влияние оказывает проповедь Евангельская на умы и сердца людей». Очевидно, протоиерей Крутяков смешал в одну две самостоятельные притчи, имеющие, к тому же, неодинаковое значение, т. е. притчу о сеятеле и притчу о пшенице и плевелах. Чем объяснить такую ошибку? Простой недосмотр здесь не допускается дальнейшим ходом мыслей. Изложив только содержание притчи о сеятеле и ни одним словом не коснувшись притчи о пшенице и плевелах, протоиерей Крутяков совершенно неожиданно начинает объяснять последнюю и потом уже переходит к первой. «Сеющий доброе семя, говорит он, есть Сын человеческий Иисус Христос, поле есть мир, доброе семя сыны царствия, а плевелы сыны лукавого, жатва кончина века, а жнецы Ангелы». Непосредственно за этим идет объяснение притчи о сеятеле.

Ввиду отмеченных нами недостатков в книге протоиерея Крутякова, она, по нашему мнению, менее полезна для полковых учебных команд, чем книга о. Евнитского. Такой взгляд на нее не будет казаться резким, если принять во внимание еще то обстоятельство, что она написана спустя шесть лет после учебника о. Евнитского; поэтому, если протоиерей Крутяков хотел составить лучший учебник по Закону Божию, то он должен был не повторять недостатков, какие есть в книге о. Евнитского. Но, как мы видели, многие из них он допустил и в своей книге, прибавив к ним еще свои собственные.

Протоиерей Т. Дивов.

[неразборчиво]

Original: p. 339, p. 340, p. 341

Несколько слов о преподавании Закона Божия в полковых учебных командах. (По поводу отзыва протоиерея Т. Дивова о книге «Уроки по Закону Божию для православных воинов полковых учебных команд в вопросах и ответах).

С искренним удовольствием увидел я в нашем юном печатном органе библиографический отдел, полезное значение которого очевидно, если принять особенно во внимание скромные размеры «Вестника Военного Духовенства». Дай Бог, чтобы, попав в умелые руки, отдел этот с успехом выполнил свое назначение—знакомить читателей «Вестника» со всеми выдающимися произведениями современной духовной литературы, преимущественно же с теми, в которых затрогиваются близко касающиеся военного пастыря практические вопросы!

Одно из главнейших мест среди этих вопросов, бесспорно, занимают вопросы дидактические, касающиеся преподавания Закона Божия православным воинам. Нельзя поэтому не отнестись сочувственно к благому начинанию редакции, которая выдвинула на первый план именно эти вопросы, поместив во главе библиографического отдела две обстоятельные и подробные рецензии учебников по Закону Божию, назначенных для полковых учебных команд. В одной из них автор, о. протоиерей Дивов, разбирает мою книжку, заглавие которой приведено выше, в другой—книжку о. Ф. Евнитского.

Искренне благодаря уважаемого о. протоиерея за то внимание, с каким он отнесся к моему слабому труду, я вовсе не хочу здесь оправдывать недостатки последнего, но желал бы, с одной стороны, поделиться с читателями «Вестника» своими взглядами на преподавание Закона Божия православным воинам,—взглядами, к которым я пришел на основании многолетнего законоучительского опыта,—а с другой,—обратить их внимание на некоторые недоумения, невольно возникающие при чтении означенной рецензии. Думаю, что подобные недоумения родились не у меня одного.

Первое недоумение касается весьма важного вопроса о том, следует ли преподавать Закон Божий нижним чинам учебных команд в системе, или концентрически?

«Истины веры и нравственности христианской,—говорит о. протоиерей Дивов,—по самому существу своему, находятся между собою во взаимной связи, причем последние развиваются из первых. Поэтому цельное представление о христианской религии невозможно без системы. Это условие должно быть исходным пунктом в решении вопроса о правильной постановке Закона Божия в учебных заведениях».

На первый взгляд можно было бы подумать, что автор высказывает эти, бесспорно, прекрасные мысли, чтобы доказать необходимость систематического преподавания Закона Божия. Ничуть не бывало! О. протоиерей Дивов, совершенно неожиданно, сейчас же вслед за ними заявляет, что, «во всех низших учебных заведениях, как начальных школах, не может быть и речи о какой-либо строго выдержанной системе». А к полковым школам, по его мнению, должны быть предъявляемы еще более скромные требования.

Прежде всего неправда, что в низших учебных заведениях Закон Божий преподается не систематически. Во всех низших учебных заведениях, каковы: духовные училища, городские и уездные училища, прогимназии и т. п..—Закон Божий преподается в строгой системе по «Пространному катихизису» митрополита Филарета. Автор, очевидно, смешивает низшие учебные заведения с начальными школами, а между тем—это два совершенно различные типа школ.

Но пусть систематическое преподавание непригодно в начальных школах. Следует ли из этого, что оно непригодно и в полковых учебных командах? О. протоиерей Дивов решает этот вопрос утвердительно, ссылаясь на малоразвитость и неподготовленность нижних чинов. По его мнению выходит, что нижние чины даже менее развиты и менее подготовлены, чем семилетние дети, поступающие в школы учиться грамоте. Едва ли это так! Нет, о. протоиерей, взрослые всегда останутся врослыми, а дети—детьми, и что хорошо для вторых не всегда пригодно для первых. Разве можно в самом деле сравнивать людей возмужалых умственно и физически, людей, в течение более двадцати лет бывших христианами, посещавших богослужение, многократно слушавших и Св. Писание, и церковные молитвы, и поучения пастырей,—разве можно, повторяю, таких людей сравнивать по развитию и знанию Закона Божия с детьми в самом раннем возрасте? Как ни мало развиты нижние чины,—допустим даже это,—однако проводить подобную параллель между ними и детьми, да еще ставить их ниже последних,—по меньшей мере странно.

Вышесказанным предрешается интересующий нас вопрос, можно ли преподавать нижним чинам Закон Божий в системе? О. протоиерей Дивов отвечает на него отрицательно, а я говорю: не только можно, но и должно. Должно, прежде всего, потому что, строго говоря, каждому православному когда-нибудь да следует усвоить истины веры и нравственности всецело и систематично, хотя бы и не детально. Должно и потому, что только систематическое усвоение всякого вообще предмета прочно и неизгладимо. Кто раз усвоил систему, хотя бы и в общих, наиболее существенных ее чертах, тот не может утратить ни одного ее звена; при том же методе, какой предлагает о. Дивов, такая утрата—явление очень естественное. Правда, усвоение системы труднее, чем усвоение этого же предмета, но изложенного концентрически. Но поверьте, о. протоиерей, моему скромному опыту, что эта трудность—более кажущаяся, что она чувствуется лишь при первых шагах. Чем дальше идет изучение системы, тем легче и легче оно становится. Да это и понятно: ведь сам о. Дивов совершенно справедливо замечает, что истины христианской веры и нравственности находятся между собою в тесной связи,—одна вытекает из другой, одна другую поддерживает и подкрепляет.

Концентрическое преподавание, повторяю, пригодно для детей первого возраста, для взрослых же оно и излишне и сопряжено с непроизводительною тратою времени, и дает неизмеримо худшие результаты. Почтенный рецензент заявляет, что программами учебных команд законоучителям настойчиво рекомендуется избегать сухого, отвлеченного и схоластического изложения истин веры и нравственности. Но разве система непременно должна быть сухою, отвлеченною, схоластическою? Разве, излагая высокие истины христианства в стройной системе, законоучитель этим лишается возможности действовать не только на ум, но и на сердце слушателей? Я думаю, скорее наоборот: раз ум убежден, то и сердце будет отзывчивее на голос пастыря, и добрые навыки сами собою укрепятся в душе пасомого, укрепятся гораздо прочнее, чем при том бессистемном сеянии семян добра, какое столь нравится о. протоиерею Дивову. Не освещенные сознанием истины нравственности—это пшеница, посеянная на каменистую почву: не имея под собою доброй земли, она завянет, не успев взойти.

Второе недоумение, возникающее при чтении отзыва протоиерея Дивова, касается самой формы изложения Закона Божия. Почтенному рецензенту почему-то не нравится вопросо-ответный, катихизический метод изложения, принятый мною. Решительно, не понимаю, почему! Неужели о. протоиерей забыл, что все выдающиеся проповедники, все выдающиеся педагоги горячо рекомендуют вопросо-ответную форму там, где нужна удобопонятность, где имеется дело с слушателями невысокого умственного уровня?! Если почтенный рецензент не верит мне, пусть он заглянет в любой учебник гомилетики. Мне кажется, о. протоиерей Дивов впадает здесь в крупное противоречие с самим собою: выше он усиленно распространяется о неразвитости нижних чинов, а здесь отвергает ту форму изложения, которая признана наиболее пригодною именно для малоразвитых людей.

«Протоиерей Поповицкий»,—ставит мне в упрек о. Дивов,—«придает какое-то особенное значение форме, т. е. простому заучиванию на память готовых вопросов и ответов». Да, я придаю этому значение и придаю не я один, а опять-таки многие из выдающихся представителей педагогики. Разве о. Дивов считает ненужным приучать солдат—своих учеников выражаться не так, как они привыкли, живя в деревне, а так, как следует, как прилично великому учению христианской веры и нравственности? А в этом отношении вопросо-ответный способ незаменим. Я отнюдь не хочу этим сказать, что нижние чины должны без толку и понимания, что называется «зубрить» ответы учебника,—нет; но разве нельзя сознательно и с полным пониманием того, что говоришь, говорить языком учебника? Сознательное усвоение материала, изложенного в руководстве, хотя бы даже и в той же форме, как он изложен в последнем,—вовсе не есть еще механическое заучивание на память, тем более, что этому предшествует беседа пастыря, а потому самый учебник является как бы «памяткою», при содействии которой нижние чины и возобновляют в памяти своей слышанное от пастыря.

Как на авторитет, я ссылаюсь на даровитейшего из наших современных военных писателей и педагогов генерала М. И. Драгомирова, который не видит особенного вреда в сознательном заучивании на память... Так генерал Драгомиров составил для солдат «Памятку», брошюрку, куда поместил три евангельские текста, молитву «Господи сил» и некоторые изречения Суворова и свои, которые, заученные солдатами, давали бы им целую военную этику и руководили бы их действиями в мирное время и на войне. Все положения, все фразы в этой «Памятке» представляют чистые категорические императивы военной философии, изложенные притом просто и неоспоримо обязательно... Генерал Драгомиров приказал каждому солдату выучить свою «Памятку», чтобы он не только понимал фразы, но и воплотил бы их в себе так, чтобы они составляли с ним одно нераздельное целое. Вот как великий солдатский педагог Драгомиров смотрит на форму, т. е. заучивание на память!

О. протоиерей Дивов удивляется, далее, на каком основании я поставил рассказы из Ветхого Завета за первым членом Символа Веры и большую часть рассказов из Нового Завета—вместе с учением Иисуса Христа—за третьим. Он находит, что этим нарушается стройность и последовательность в изложении Закона Божия. Мне кажется совершенно обратное: именно стройность-то системы от такого размещения и выигрывает. Будучи изложено таким образом, все христианское вероучение образует одно стройное, органическое, целое; библейские рассказы не стоят особняком, не кажутся не имеющими никакой связи с истинами веры, а напротив разъясняют и как бы доказывают их. Напротив, для меня кажется удивительным замечание о. протоиерея Дивова, будто священно-исторические события не имеют никакой связи с истинами Символа Веры. Ужели, напр., рассказ о сотворении мира не имеет никакого отношения к слову—«Творца» в первом члене? Ужели события земной жизни Иисуса Христа не разъясняют тех членов Символа Веры, где говорится о Спасителе? Именно можно только удивляться и недоумевать, читая это странное замечание почтенного рецензента.

Не могу наконец не остановиться на некоторых более детальных упреках, которые делает мне в своем отзыве о. протоиерей Дивов.

Почтенный рецензент, напр., замечает, что я совсем упустил пророка Исаию, так много пророчествовавшего о Спасителе мира. Между тем, пусть о. протоиерей взглянет на 16 стр. моей книжки, и он увидит, что пророку Исаии отведено у меня гороздо более места, чем другим пророкам. Таким образом это замечание о. Дивова является уже решительно ни на чем не основанным.

Далее, почтенный рецензент, напр., упрекает меня за то, что я довольно подробно останавливаюсь на прямом учении Иисуса Христа, не излагая всех притчей, хотя учение, изложенное в притчах, будто бы скорее и легче может быть понято и усвоено. Пусть читатели сами судят, так ли это? О. Дивов забывает, что сами Апостолы нуждались иногда в истолковании притчей Спасителя. С другой стороны, Свое прямое учение о молитве, посте и милостыне Сам Спаситель считал настолько удобопонятным, что передал его непосредственно народу.

Что касается, затем, чудес Иисуса Христа, выбор которых также не нравится о. Дивову, то, по моему мнению, все они равно поучительны и поразительны. Если почтенный рецензент думает иначе, то глубоко заблуждается.

Я опускаю остальные замечания о. протоиерея, из которых состоит окончание его отзыва, так как натяжка в них слишком очевидна. Приведу лишь некоторые для образца.

О. Дивов, напр., ставит мне в вину, что в вопросе: «Как нам удобнее научиться вере, молитве и жизни богоугодной?»—я опустил слово «право». Как будто существуют руководства по Закону Божию, авторы которых, по собственному заявлению, намерены научить читателей неправой вере?! Или, напр., о. Дивов упрекает меня, что я в определении Церкви: «Церковью называется Богом установленное общество людей, верующих в Иисуса Христа, освященных Духом Святым, любящих друг друга и исполняющих Его святой закон под руководством священноначалия»,—не упомянул о таинствах. Но разве в таинствах подается что-либо иное, а не освящающая благодать Святого Духа?!

Заканчивая свой ответ о. протоиерею Дивову, считаю долгом опять-таки повторить, что он вызван вовсе не желанием оправдать недостатки своей книжки, а единственно желанием высказать то, чему научила меня долговременная законоучительская практика. Кто из нас прав,—пусть судят читатели!

П. Д. П.

Original: p. 342, p. 343, p. 344, p. 345, p. 346, p. 347

Разные известия.

15 ч. минувшего мая м. л.-гв. Павловский полк, один из самых боевых полков русской гвардии, участвовавший в 39 сражениях, праздновал свой столетний юбилей и получил новое полковое знамя. В торжестве прибивки этого знамени к древку принимали участие: Государь Император, собственной рукой которого был вбит первый гвоздь, Государыня Императрица, Наследник Цесаревич, а также и другие лица Императорской Фамилии. Точно так же, из собственных рук Государя, после освящения знамени, коленопреклоненный командир полка получил этот символ верности солдатскому долгу. Никогда не забудут этот торжественный и великий обряд павловские гренадеры, на долю которых выпало редкое счастье участвовать в столь знаменательной церемонии. Знамя полка—это видимая эмблема прочной и неразрывной духовной связи его частей, это воплощение его исторической души, это свидетель всех совершенных вокруг него подвигов! Уничтожаясь беспощадным временем, как вещь, старое знамя делается настоящей святыней и как святыня сохраняется в полковой церкви. Самое торжество освящения и прибивка нового знамени, через известный промежуток времени, как бы переносит свидетельство старого символа на новое знамя. Под этим новым свидетелем будущих подвигов повторяется полковая присяга, и с этого момента оно становится столь же священным и столь же дорогим каждому честному и верному солдату, стоящему в полковых рядах, каким до того было старое знамя.

Много подвигов самоотвержения, доблести, мужества и верности долгу видело старое павловское знамя, ныне уходящее после долгой и славной службы, украшенное георгиевским крестом и андреевскими лентами, под вечные своды полкового храма. Но заслуженная им слава будет по-старому воодушевлять верные сердца наших славных гвардейцев, и в тяжкую годину новых боевых испытаний, от которых да сохранит нас Господь Бог, новое знамя, полученное полком из рук своего Возлюбленного Государя и Шефа, конечно, увидит вокруг себя все ту же старую, непоколебимую доблесть русского воина, простого и добродушного во время мира, грозного и непобедимого на войне!

(Новое Время № 5104).

Original: p. 347, p. 348

Журнальное постановление Совета Общества попечения о бедных военного духовенства 26-го марта сего года за № 392-м.

Опыт восьмилетнего помещения Покровского приюта в доме на окраине Петербургской стороны все более и более обнаруживает крайне ветхое состояние его деревянных строений и чрезвычайно неблагоприятные условия отдаленности его, как от духовно-учебных заведений, в которых воспитываются дети призреваемых вдов, так и вообще от города, где они могли бы иметь заработок собственным трудом. Хотя ремонт дома последних лет, постепенно возрастая до крупных сумм, был направлен исключительно на удовлетворение не терпевших отлагательства нужд и поддержание прочности жилых помещений; тем не менее настоящее их состояние внушает серьезные опасения, в отношении безопасности семей, принятых на общественное попечение.

По сему, принимая во внимание значительный запасный капитал Общества, возросший до 14 тысяч рублей, Совет признает своевременным озаботиться ныне же приобретением нового дома взамен старого и в своем выборе останавливается на доме по Таврической улице № 21, представляющем несомненные преимущества в отношении прочности и месторасположения. При этом Совет с признательностью принимает предложение Главного Священника Гвардии, Гренадер, Армии и Флота о предоставлении Обществу в безвозмездное и бессрочное пользование пяти тысяч рублей из сиротского капитала, и возлагает на особую исполнительную комиссию, под председательством помощника председателя Совета П. И. Соколова, из членов: казначея Совета протоиерея А. Ставровского, делопроизводителя Совета А. Н. Львова, председателя ревизионной комиссии А. П. Шаркова и попечителя Покровского приюта Н. А. Гастфрейна, полномочие осуществить как предположенную покупку нового дома, так и продажу в возможно непродолжительном времени старого.

Original: p. 348, p. 349

Список ученикам Владикавказской Тенгинской церковно-приходской школы.

Сыновья служащих нижних чинов.

1. 1)

   Павел Головин;

2. 2)

   Петр Семагин.

Отставных нижних чинов.

3. 3)

   Николай Шевченко;

4. 4)

   Петр Пономаренко;

5. 5)

   Михаил Подчивалов;

6. 6)

   Иван Черноусов;

7. 7)

   Георгий Козырев;

8. 8)

   Евгений Баянов;

9. 9)

   Владимир Котов;

10. 10)

    Трофим Богатиков;

11. 11)

    Федор Рыбалченко;

12. 12)

    Алексей Иванов;

13. 13)

    Алексей Макаровский.

Дети Владикавказских мещан.

14. 14)

    Василий Анфиногенов;

15. 15)

    Александр Синицын;

16. 16)

    Павел Акулов;

17. 17)

    Василий Рябов;

18. 18)

    Александр Карнаухов;

19. 19)

    Иван Левачев;

20. 20)

    Даниил Рагозин;

21. 21)

    Евстафий Качура;

22. 22)

    Александр Скублинский;

23. 23)

    Никита Симисинов;

24. 24)

    Иван Бачкала;

25. 25)

    Федор Крыжевников;

26. 26)

    Яков Невский;

27. 27)

    Николай Будаев.

Дети разных мещан.

28. 28)

    Федор Васильев;

29. 29)

    Николай Поляков.

Дети крестьян разных губерний.

30. 30)

    Георгий Пруцков;

31. 31)

    Иоанн Меркулов;

32. 32)

    Сергей Скарлыкин;

33. 33)

    Матвей Майоров;

34. 34)

    Петр Сметанин.

Дети умерших крестьян.

35. 35)

    Николай Будаев;

36. 36)

    Петр Тертешников;

37. 37)

    Михаил Чурин.

Дети Осетин.

38. 38)

    Григорий Гиоев;

39. 39)

    Илья Боладзе;

40. 40)

    Николай Косиев;

41. 41)

    Ефимий Дзигоев;

42. 42)

    Димитрий Боладзе;

43. 43)

    Иван Боладзе.

Благочинный Священник, Феофилакт Романов.

Original: p. 349, p. 350

НЕКРОЛОГ.

Сего 1890 года февраля 18-го числа скончался протоиерей Гродненского военного лазарета Василий Григорьевич Белкин. Покойный—сын священника Смоленской епархии, родился 1828 г., воспитывался и окончил курс в духовной семинарии. В 1854 году рукоположен священником в Село Щелканово, Красного Уезда, а в 1861 году, во внимание к его усердной и полезной службе, перемещен в село Бобыри, Смоленского Уезда. Сверх прямых своих обязанностей, в том и другом приходе, занимался обучением крестьянских детей в устроенных им же школах. В 1863 году определен Главным Священником Армии и Флота на вакансию священника в 104-й пехотный Устюжской полк, а в 1879 году перемещен на вакансию же священника в Гродненской военный госпиталь, переименованный потом в местный военный лазарет. В 1885 году за отлично—усердную службу возведен в сан протоиерея. Смерть его последовала от апоплексического удара 17-го числа, в субботу; облачившись уже для отправления всенощного бдения, он вдруг почувствовал себя дурно, сел на стул и встать сам уже не мог; из церкви на квартиру принесли его на руках. Все меры, принятые врачами к сохранению его жизни, оказались тщетными; сознание скоро оставило его, а в 4-м часу ночи он испустил и последнее дыхание. Тело его с подобающею честью вынесено было в Гродненский Софийский собор. Погребение совершил Преосвященный Анастасий, Епископ Брестский в сослужении с епархиальным и военным духовенством. К погребению собрались и военные чины и граждане, и многие провожали до могилы.

Покойный был вдов и бездетен. Отличительною чертою его были задушевная простота и доброта. Со всеми он жил в мире, ко всем был приветлив и отзывчив. Сбережения, какие мог иметь от службы своей, раздавал щедрою рукою сиротам и родным, не глух был и к нуждам посторонних, особенно в трудных их обстоятельствах. За особенную его простоту и доброту любили его не только свои военные, но и граждане.

Original: p. 350, p. 351

Поучение, сказанное при гробе.

Не затем мы собрались к твоему гробу, чтобы судить—каков ты был по службе, каков—по жизни своей; да и праведен ли суд наш! Мы стеклись ко твоему гробу, чтобы воздать тебе последний долг, чтобы в последний раз проститься с тобой во имя той любви, какую заповедал нам Господь: «братие, да любите друг друга, о чем разумеют вси, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою». И молимся о тебе не потому, чтобы ты был грешнее нас, а потому что все мы, как плоть носяще и в мире живуще, и стар и млад, все грешны пред Господом Богом и все имеем нужду в Его милосердии и помиловании. Молясь о тебе, мы вместе с тем молимся и о самих себе, чтобы Господь не разлучил нас в будущей жизни, поставив одних одесную, а других ошуюю, и судил бы нас не как неумолимый судия по закону строгого возмездия, а как Отец Милосердный по закону любви, по закону всепрощения. Провожая твое тело, которое есть земля и в землю идет, мы вместе с тем провожаем и душу твою, но не в землю, как тело, а от земли на небо, как душу живу, и не с плачем и рыданием, как неимущие упования, а с твердою верою и надеждою, что смерть твоя—не к смерти, а к вечной жизни, к славе Божией.

Что же ты оставляешь нам на память о себе? Ты был кроток и незлобив, приветлив и радушен; эти качества в живых образах не забвены для нас; ты любил иметь со всеми мир и «миром» молился Господу—мир свой и оставляешь в память о себе; ты, как добрый христианин, не покидал сирых своих и бездомным из них давал приют, а потому есть кому и вздохнуть о тебе, есть кому особенно и помолиться за твою душу. Но может ли наше слово сказать более того, что мы слышали из уст всех знакомых твоих: «добрый он был человек, хороший человек, дай ему Бог царство небесное!» На тебе, как на пастыре духовном, лежала особенная обязанность напутствовать умирающих воинов. Какого рода ни были бы их болезни, хоть опасно заразительные, ты являлся к ним с духовным утешением всегда без страха за свою жизнь. И теперь, восходя к Судии небесному, где правда и милость, ты не страшись: свидетелей против тебя нет, а за тебя свидетельствующих—и здесь и там немало. Прими же, любезный собрат наш, последнее наше целование и услышь наш голос, голос сердца, голос братский, поющий и взывающий «вечная память» тебе, и как доброму человеку и как доброму пастырю.

Благочинный 26-й пехотный дивизии, Протоиерей Д. [неразборчиво]яуков.

Original: p. 351, p. 352

Редактор, Священник Иоанн Таранец.

От С.-Петербургского Духовного Цензурного Комитета печатать дозволяется.

С.-Петербург, Мая 23 дня 1890 года.

Цензор Архимандрит Григорий.

Тип. «Артиллерийского Журнала», Фурштатская, № 21.

Original: p. 352