1 Августа № 15 IV год № 15 1893 года.
ВЕСТНИК ВОЕННОГО ДУХОВЕНСТВА,
ИЗДАВАЕМЫЙ ПО УТВЕРЖДЕННОЙ СВЯТЕЙШИМ СИНОДОМ ПРОГРАММЕ.
Цена годового издания, выходящего 1-го и 15-го числа каждого месяца, в размере не менее 2-х печатных листов, 3 р., с доставкою в С.-Петербурге и пересылкою во все города Империи. За пересылку за границу добавляется к подписной цене 2 руб. Подписка в рассрочку не допускается.
Подписка, статьи и разного рода объявления принимаются в Канцелярии Протопресвитера военного и морского духовенства: С.-Петербург, Воскресенский проспект, дому № 18-й.
По оригиналу: лист 1
ЧАСТЬ ОФИЦИАЛЬНАЯ.
ВЫСОЧАЙШАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ.
Протопресвитер военного и морского духовенства сообщил Синодальному Обер-Прокурору, что:
- а)
гражданин местечка Ардагана, из греков, Федор Шаров, в память событий 17-го Октября 1888 г. и 29-го Апреля 1891 г., пожертвовал в церковь 151-го пехотного Пятигорского полка 75 руб. на приобретение для оной нового колокола, и
- б)
мещане гор. Екатеринодара, по большинству запасные и отставные нижние чины, а по ремеслу древоделы, в воспоминание посещения ГОСУДАРЕМ ИМПЕРАТОРОМ с Августейшим Семейством 22-го Сентября 1888 г. гор. Екатеринодара, пожертвовали в свою приходскую церковь с позолоченною резьбою киот, с соответствующею событию 17-го Октября 1888 г. надписью, с иконами чеканной золоченой работы византийской живописи: Спасителя, Иосифа Обручника, благоверного князя Александра Невского, Божией Матери и Николая Чудотворца, стоимостию 350 руб., причем жертвователи постановили знаменательный день 22-го Сентября праздновать ежегодно, наподобие храмовых престольных праздников.
На всеподданнейшем докладе Действительного Тайного Советника Победоносцева о таковых выражениях верноподданнических и религиозно-патриотических чувств ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ в 15-й день минувшего Мая благоугодно было собственноручно начертать:
«Благодарить».
По оригиналу: лист 1, с. 450
ПОЖЕРТВОВАНИЯ В ВОЕННЫЕ ЦЕРКВИ:
Священник Ревельской Рождество-Богородицкой церкви Иоанн Харламов донес, что г. командир транспорта «Секстант», капитан 2-го ранга Михаил Феодорович Мистров пожертвовал во вверенную ему церковь полное траурное священническое облачение из черного английского манчестера, обшитое серебряным гасом,
- 2)
белый шелковый подризник и
- 3)
пасхальный трехсвечник, аплике, золоченый изящной работы.
По сообщению священника 90-го пехотного Онежского полка Петра Соболева, во вверенную ему церковь, в Феврале месяце текущего года пожертвованы:
- 1)
походная большая серебряная дароносица, весом 2²⁄₄ фун., чеканной работы, плащаница и Тайная вечеря, от гг. штаб- и обер-офицеров полка;
- 2)
бронзовые, резные, вызолоченные хоругви (иконы писаны подполковником того же полка Чернявским), сооруженные чинами полка;
- 3)
большая киота для полкового образа с золочеными украшениями, от купцов П. и Н. Сальниковых;
- 4)
чаша для святой воды, накладного серебра, от С.-Петербургского купца В. Васильева;
- 5)
кувшин для святой воды (накладного серебра) от Ревельского купца Вержбицкого;
- 6)
большой подсвечник к полковому образу и пасхальный трехсвечник от купца П. И. Лобачева;
- 7)
образ распятия Христова (в 2 аршина) от подполковника Чернявского;
- 8)
три воздуха желтого глазета, шитые синелью, от купца П. И. Лобачева;
- 9)
шелковая голубая завеса (катапетасма) к царским вратам, от Ант. Фед. Вепе;
- 10)
три Евангелия вновь покрыты бархатом (от нее же);
- 11)
6 широких лент в Евангелие, и одна к полковому образу, от А. С. Степановой, М. В. Степановой, Л. Ев. Сергеевой и М. И. Кожевниковой;
- 12)
пелена к полковому образу от госпожи Е. Е. Пельциг;
- 13)
3 пунцевых шелковых плата: 1 большой, от М. М. Биргер и два от младенца Нины;
- 14)
сумка для дароносицы из шелковой материи, от г-жи Прокловой.
Все пожертвования приняты с искреннею благодарностию и внесены в описи церковного имущества.
Призываю благословение Господне на всех жертвователей и жертвовательниц и молю Бога, да не оскудевает рука благодеющего!
Протопресвитер А. Желобовский.
По оригиналу: с. 450, с. 451, с. 452
ИЗ ПРИКАЗА по 83-му пехотному Самурскому полку.
2-го марта 1892 года, уроч. Дешлагар.
Полковой священник вверенного мне полка и благочинный 21-й пехотной дивизии протоиерей Андрей Громаковский, по распоряжению Протопресвитера военного и морского духовенства, назначен настоятелем Бакинской портовой церкви и благочинным над духовенством Каспийской флотилии.
Расставаясь с дорогим для всего полка отцом Андреем, не могу не выразить своего душевного сожаления, при тяжелой мысли о разлуке с нашим духовным отцом и дорогим сослуживцем.
С 1885 года исполняя должность полкового священника, отец Андрей в течение этих 7-ми лет неусыпно всегда заботился о процветании и благосостоянии полковой церкви.
С самого начала своего назначения в полк, отец Андрей сумел быстро приобрести и твердо закрепить навсегда за собою искреннюю любовь и уважение и, служа всегда примером смирения и воздержаности, сумел приобрести на всех чинов полка серьезное религиозное и нравственное влияние.
Такое исполнение долга службы и глубокая вера в свое высокое призвание нравственно заставляют меня просить отца Андрея принять мою душевную искреннюю признательность за его примерную на пользу всего полка службу.
Я убежден, что все мои подчиненные, начиная со штаб-офицера и кончая последним солдатом, разделят мое сердечное сожаление при расставании с дорогим для нас отцом Андреем.
Подлинный подписал командир полка,
Полковник Стариков.
Утешительно читать такие лестные отзывы о военных священнослужителях!
По оригиналу: с. 452, с. 453
От Духовного при О. Протопресвитере Правления.
С 1-го числа текущего Августа месяца открываются для военных церквей склады свечей:
- 1)
в гор. Одессе (под наблюдением священника госп. церкви В. Подлипского);
- 2)
в гор. Николаеве (под наблюдением протоиерея М. Романского);
- 3)
в гор. Севастополе (под наблюдением протоиерея Илии Новоселова);
- 4)
в гор. Тифлисе (под наблюдением протоиерея Дм. Виноградова);
- 5)
в гор. Карсе (под наблюдением протоиерея Дамиана Борща);
- 6)
в гор. Варшаве (под наблюдением протоиерея А. Плышевского).
Из этих складов местные и близ расположенные военные церкви обязуются приобретать покупкою свечи, а равно и сдавать в оные огарки для отправки их на свечной завод, по адресу: Новоторжская железная дорога, станция Старица, смотрителю свечного завода Константину Хохлову. За огарки от свечей, с военного завода получаемых, вычитая за доставку их на завод по расстоянию, получаются в обмен свечи, по следующему расчету: огарки—25 руб. за пуд, свечи— 32 руб. за пуд.
Желательно, чтобы заведующие указанными складами высылали огарки на завод, в более или менее достаточном количестве (не менее пяти пудов), и требования на свечи представляли в Духовное Правление заблаговременно, с подробным указанием, сколько пудов и какого сорта нужны им свечи.
Такой порядок получения свечей и обмена огарков рекомендуется и другим, уже открытым, свечным складам. Деньги за свечи, по мере отпуска их, заведующие складами высылают через каждый месяц в Духовное Правление. Так как свечной завод существует только еще первый год и запасного капитала не имеет, то полезно было бы отпускать свечи за наличные деньги: исключения допускаются только по самым уважительным причинам (если, напр., при полку не имеется церковной суммы).
На заводе для церквей военного ведомства заготовляются свечи следующих сортов:
- а)
- б)
- в)
- г)
- д)
- е)
- ж)
- з)
- и)
- і)
Имеются также свечи в два, три и четыре фунта каждая; могут быть приготовляемы и больших размеров, только по особому заказу, заблаговременно сделанному.
По оригиналу: с. 454, с. 455
ЧАСТЬ НЕОФИЦИАЛЬНАЯ.
Беседа о том, что праздники—дни Божии, а не наши.
«Помни день субботный, еже святити его: шесть дней делай и сотвориши в них вся дела твоя, в день же седьмый, суббота, Господу Богу твоему».
Такими словами Господь Бог заповедал народу изральскому чрез пророка Моисея хранить день субботний и посвящать его исключительно на служение Ему, как в воспоминание окончания творения мира, и в частности для народа израильского—в воспоминание избавления его от рабства египетского. И действительно, Израильтяне помнили эту заповедь Божию и всегда благоговейно проводили день субботний. И если кто-нибудь осквернял этот день, то по закону предавался смерти. (Исх. 31, 14. Числ 15, 32—36).
Так строго соблюдался день субботний до самого пришествия Иисуса Христа на землю, или вернее сказать до воскресения Его из мертвых. Св. Церковь, перенесла этот праздник с субботы на воскресение в воспоминание воскресения Иисуса Христа из мертвых и избавления нашего от рабства греху и диаволу. И действительно, этот день первенствующие христиане посвящали исключительно на служение Богу. Не только в самый день, но даже и накануне его они собирались в церковь и там совершали продолжительные службы, нередко до восхода солнца; отдохнув немного, они опять собирались в церковь для прославления Бога. И ничто не могло удержать их дома: ни домашние работы, ни болезнь, ни старость, ни даже самые страшные гонения—все они спешили в церковь, чтобы едиными устами и единым сердцем восхвалить Бога, оказавшего столько благодеяний роду человеческому.
Так проводили воскресный день первенствующие христиане; так и мы должны проводить его.
Обыкновенно под воскресный день вечером и в самый воскресный день с утра начинают благовестить к службе церковной. Поспеши, христианин, в церковь. Там много найдешь ты для себя поучительного. В церкви все—и иконы, и чтение, и пение, и главное—совершение св. таинства Причащения напоминают тебе, что ты искуплен кровию Христовой, соделался свободным от греха и стал наследником обетованного тебе царства небесного. Смотри, не упусти ни одной службы по лености, или нерадению. Там, отрешившись от всего земного, умом возносишься ты к Богу и свою молитву соединяешь с молитвами других христиан, а главное—с молитвами священнослужителей, предстоящих престолу Божьему, и такая всеобщая молитва скорее будет услышана Богом. Разве уж старость, или болезнь задержат тебя дома, но и тогда не оставляй молитвы и не забывай возблагодарить Бога, благодеющего тебе. А когда услышишь звон на «достойно», осени себя крестным знамением и вознеси свой ум и сердце к Богу, так как это есть самая важная и священная минута Богослужения.
Но вот окончилась в церкви служба, но с нею не кончился воскресный день. «День весь совершен, свят, мирен и безгрешен»...... Следовательно, не следует заниматься непристойными делами в этот день. А собери вокруг себя всех своих домочадцев, поразмысли, что читалось и пелось в церкви, что говорил батюшка и такое занятие и тебе будет во спасение и твоим домочадцам на пользу. Затем возьми Божественную книжку—св. Библию, в которой написано все, что Бог совершил для спасения человека и что должен делать человек, чтобы получить спасение; почитай ее со вниманием. Нет у тебя Библии, возьми другую душеспасительную книгу, напр., жития святых. В этих книгах имеются на каждый день поучительные жития святых, которые, возлюбив Бога всем сердцем, неуклонно следовали в жизни по заповедям Его и достигли обетованного царства, данного Спасителем всем верующим в Него. В этой книге вы найдете поучительные жития людей всех возрастов, званий и состояний, как бы в доказательство того, что человеку во всякое время и во всяком состоянии есть возможность спастись при помощи Божией благодати. Если сам не умеешь читать, попроси другого, а если не найдется у тебя в доме грамотного, займись душеспасительным разговором о Боге и о благодеяниях Его людям.
Наконец, в воскресный день самым приличным и душеспасительным занятием для христианина может быть посещение больниц, заключенных в темнице и других бесприютных для оказания им посильной помощи.
Примером в этом случае служит для нас сам Господь Иисус Христос. Евангельская история повествует нам, что Иисус Христос обыкновенно в праздничные дни исцелял больных и этим показал нам пример, что «достоит в воскресный день добро творити». (Мф. 12, 11). И действительно, христиане, последуя своему Пастыреначальнику, обыкновенно по праздникам посещали больных и заключенных в темницах и старались всеми средствами облегчить участь несчастных и страдальцев. По праздничным дням христиане устраивали в домах своих трапезы для нищих, оказывали милости должникам и рабам: первым прощали долги, а последних отпускали на свободу. Вот как проводили христиане праздничный день, так и мы должны проводить его.
А так ли бывает у нас? Как нарочно, в воскресный или праздничный день у нас и набирается много работы. Мастеровой говорит: мне надо работу покончить: получу за это лишнюю копейку; некогда в церковь сходить. Крестьянин говорит: а мне надо соху справить на завтра; надо поехать в город, кое-что продать и на эти деньги купить для дому: некогда в церковь сходить. Купец говорит: мне надо на биржу, или в лавку сходить и там посмотреть, как мои дела идут. Иной еще говорит: а мне надо с тем-то и с тем повидаться; в будничный день их не застанешь дома. Да и ты, христолюбивый воин, нередко отговариваешься недосугом: тебе надо и ружье почистить, и самому почиститься; завтра смотр и надо явиться перед начальством молодцом, чтобы заслужить похвалу.
Да, многие, очень многие отговариваются недосугом. А смотришь в праздничный день церковь пустая, а рынки полны народу, трактиры, харчевни и разные увеселительные заведения тоже полны народу. Оттого и выходит, что в праздники и больше пьянства, разгулу, и больше всего в эти дни совершается преступлений. Все дурное—не христианское совершается чаще всего в праздники. Надо сознаться, что другие народы лучше проводят свои праздники, чем мы—православные. Возьмите, например, американцев. Этот народ считается самым деятельным и промышленным народом. А посмотрите на него в праздник! Все неподходящее к праздничному дню, все закрыто. Конторы заперты, лавки тоже, а трактиры и харчевни подавно; зрелища и разные увеселения строго воспрещены; улицы пусты и вы не найдете тех возмутительных явлений пьянства, буйства и безобразия, которые столь обыкновенны у нас по воскресным и праздничным дням.
Но этот народ—все-таки христианский, хотя и неправославный, но вот татары—магометане, как они чтут свои праздники! В тишине и молитвенном настроении проводят они эти дни, не дозволяя себе никаких занятий. Даже евреи—и те чтут свои субботы. В эти дни по городам, селам и местечкам господствует тишина: площади пустеют, лавки закрываются, торговля прекращается. Как недостойно в сравнении с другими народами поведение православных христиан в свои праздники!
Не так, как должно, встречаем мы свои праздники. Не по-христиански мы проводим их; совсем отвратились мы от Бога, за то и Он посылает на нас великие бедствия: голод, мор и пожары и т. п. Можно прямо сказать, что эти наказания Божии ниспосылаются нам за оскорбления святости дней Господних, ибо Он Сам грозит чрез пророка «превратить праздники наши в плач» и такие праздники «ненавидит душа Его» (Исаии 1, 14).
Будем же твердо помнить, что праздники—дни Божии, а не наши и будем проводить их по-христиански: ходить в Церковь, освящать эти дни добрыми делами, молитвами и исправлением самих себя. Будем праздновать по заповеди апостола, не в пороках и лукавстве, но в «чистоте и истине» (1 Кор. 5, 8), как благоугодно Богу. Аминь.
Священник 90 пехотного Онежского полка Михаил Зеленин.
По оригиналу: с. 456, с. 457, с. 458, с. 459
Преображение Господне.
Во время земной жизни И. Христос, проповедуя Свое Божественное учение, избрал Себе св. Апостолов. Они были так близки к своему Учителю, что Он называл их Своими детьми (Иоан. 13, 33; 21, 5) и друзьями (Иоан. 15, 14). Избирая св. Апостолов, Господь имел в виду сделать их Своими ближайшими помощниками в Евангельской проповеди. Чтобы Его ученики правильно и истинно поняли Его святое учение, крепко запечатлели бы в своей памяти и во всем совершенстве и полноте передали бы его людям, Господь открыл им все тайны царствия Божия (Мф. 10, 22), поведал им слова и волю Отца Своего небесного (Иоан. 17, 6, 8, 14, 26). При этом Христос различным образом убеждал Апостолов в том, что Он сошел с неба и есть действительно Сын Божий. Но при всем том св. Апостолы, доколе не сошел на них Дух Святый, не вполне понимали своего небесного Учителя; они не чужды были некоторых недостатков и немощей. Так, они мечтали иногда о земном царстве Христа (Лук. 19, 11), ревновали о первых местах в этом царстве (Мф. 20, 21; Марк. 10, 35), не прочь были желать человеческой славы своему Учителю (Иоан. 7, 4—3).
Особенно не понятны были для Апостолов страдания Христовы; им трудно было примирить их с верою во Христа, как Сына Божия. Как может Сын Божий терпеть страдания от людей? Как может подвергнуться оскорблению и унижению Тот, Кому все передано Богом—Отцом Его (Мф. 11, 27), Кому покорны земные стихии (Марк. 4, 41), Кого боятся и трепещут даже злые духи? (Мф. 9, 29; Марк. 3, 11—12; Лук. 4, 34—35). Между тем Господь Иисус Христос в последний год Своей земной жизни все чаще и чаще стал напоминать ученикам, что Ему предстоит «идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мф. 16, 21). Странное действие производили эти слова на Апостолов. Они или не понимали своего Учителя (Марк. 9, 32; Лук. 9, 45; 18, 34), или же открыто прекословили Ему. «Будь милостив к Себе, Господи; да не будет этого с Тобою» (Мф. 16, 22), ответил Апостол Петр на речь Иисуса Христа о приближающихся Его крестных страданиях. Чтобы при виде крестных Его страданий, ученики не усумнились в Божестве Его, как Сына Божьего, Господь Иисус Христос, еще живя на земле, показал им Свою небесную славу, преобразившись пред ними на горе Фаворе. Это было так.
Однажды Иисус Христос взял трех любимых Своих учеников— Петра, Иакова и Иоанна и взошел с ними на высокую гору—Фавор. Господь имел обыкновение иногда удаляться от шумной народной толпы и уходить в уединенные места: здесь, вдали от мира, Он искал покоя от Своих великих трудов и проводил время в молитве (Лук. 5, 16; 9, 18; Иоан. 6, 3, 15). Так и преображение Господа, по свидетельству евангелиста Луки (9, 29), случилось во время Его уединенной молитвы на горе Фаворе.
Поднявшись на гору, Господь предался усердной молитве, а Его ученики, по человеческой немощи, от дневного утомления заснули. Вдруг необыкновенный свет пробудил их от сна. Апостолы увидели, что их Учитель совершенно изменился: Лицо Его сияло, как солнце, а одежды блестели и светились, как снег; весь Он был окружон чудным небесным сиянием. С великим удивлением смотрели ученики Христовы на это дивное зрелище. Но вот явились пред сияющим Господом два великих ветхозаветных мужа—Моисей и Илия и беседовали с Ним об ожидающих Его крестных страданиях в Иерусалиме.
Каким сильным доказательством Божества Христова для Апостолов было это явление на Фаворе Моисея и Илии! По словам св. Иоанна Златоуста, «призывая Моисея и Илию в свидетели Своего преображения, первого, вкусившего смерть, а последнего, ей не приобщившегося (св. пророк Илия живым был взят на небо), Иисус Христос хотел показать, что Он есть верховный Владыка жизни и смерти, неба и ада» ¹). Вместе с тем Моисей и Илия убеждали Апостолов и в необходимости смерти Христовой: если они допускали страдания Господа и беседовали о них, то как сомневаться в этом, как не верить таким великим избранникам и угодникам Божиим?
¹) Из беседы 56-й на Ев. Матф. «Воскресн. Чтение» 1850 г. № 16, стр. 161.
Радостию наполнилось сердце Апостолов при виде небесной славы Христа; приятно им было и сообщество Моисея и Илии. Поэтому св. Петр в восторге воскликнул: «Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи, Тебе одну и Моисею одну и одну Илии» (Мф. 17, 4). Когда Петр говорил эти слова, светлое облако спустилось на гору и покрыло всех, на ней находившихся. Это было знаком явления Божия, так как в облаке часто благоволил Господь открывать Свое присутствие (Псал. 96, 2; 103, 3). Из облака услышали Апостолы голос Бога—Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте» (Мф. 17, 5). Таким образом Сам Бог—Отец убеждал Апостолов в божественном достоинстве Иисуса Христа и повелевал слушать Его слов, верить в непреложную истину Его учения: «Его слушайте». По словам св. Ефрема Сирина, «этим гласом Господь вразумлял Апостолов, что домостроительство Моисея кончилось, и что они должны уже слушать Сына, ибо Моисей, как раб, говорил лишь то, что было ему заповедано и проповедывал то, что было ему сказано, равно как и все пророки, доколе не пришел Тот, Кто был обещан, т. е. Иисус Христос, Который есть Сын, а не приближенный слуга, Господь, а не раб, Владыка, а не подчиненный, Законодатель, а не подзаконный» ¹). В объяснение гласа Божия во время преображения Господня св. Иоанн Златоуст говорит: «если Иисус есть Сын возлюбленный, то не бойся, Петр! Ибо если Отец всемогущ, как и действительно, то и Сын всемогущ; рассуди, что Он не только есть Сын, но и Сын возлюбленный. Кто же погубит Того, Кого любит? Итак, не смущайся, Петр! Хотя бы любовь твоя к Нему была безмерна, но ты не любишь Его так, как любит Родивший Его... «Того послушайте»—так, что если бы Он восхотел быть распятым на кресте, то ты (Петр) тому не противься» ²).
¹) «Христ. Чтение» 1836 г. ч. 3, стр. 122—123.
²) Из беседы 56-й на Ев. Матф. «Воскр. Чт.» 1850 г. № 16, стр. 162.
Услышавши голос Бога—Отца, Апостолы в великом страхе упали на землю. Когда они пришли в себя, видение славы небесной окончилось; Моисей и Илия удалились; пред ними стоял Иисус Христос в обыкновенном человеческом виде. «Встаньте и не бойтесь», говорил Он пораженным страхом ученикам (Мф. 17, 7). Когда Апостолы сходили с горы, Господь запретил им говорить народу о том, что они видели, «доколе Сын человеческий не воскреснет из мертвых» (Мф. 17, 9).
Так явил Господь на земле ученикам Свою небесную славу, явил для того, чтобы они не смущались, не падали духом, не предавались унынию и отчаянию во время страданий Спасителя. Этот образ Господа во славе навсегда должен был напечатлеться в душе Апостолов, и особенно оживиться и воскреснуть в их памяти при виде унижения и поругания их Учителя. Когда они увидят своего Господа в страдании, в язвах, с терновым венцом на главе, поругаемым толпою, распинаемым врагами, они вспомнят, что на горе Фаворе видели Его же в божественной славе, окруженным небесным сиянием, беседующим с Моисеем и Илиею, как со Своими служителями, вспомнят, и «страдание Его уразумеют вольное»...
Кроме того, не могли св. Апостолы забыть и того радостного душевного состояния, которое они испытали в себе при виде небесной славы Иисуса Христа. «Господи! хорошо нам здесь быть»..., говорил Апостол Петр. Так приближение человека к Богу делает его довольным и счастливым. Душа наша, как созданная по образу и по подобию Божию, по природе своей стремится к Богу, как своему живительному Источнику. Поэтому человек тогда живет правильно и согласно с своими лучшими влечениями, когда своими делами, добрым поведением стремится угождать Богу, старается исполнять Его святые заповеди. И по мере того, как мы совершенствуемся в доброй жизни, освобождаемся от грехов и преуспеваем в святости, мы делаемся счастливее и радостнее: мир, покой и блаженство душевное возрастают в нас вместе с трудами и заботами о благоугождении Богу. Добрые дела, святая жизнь— приближают человека к Богу, приносят радость его душе, делают его счастливым еще на земле.
Напротив, грех и порочная жизнь удаляют человека от Бога, Существа святого и правосудного, а вместе с тем лишают его счастия и покоя душевного. Как тело страдает без пищи, как сохнет земля без влаги небесной, так и душа человека скорбит и мучится вне общения с Богом. Грех, как противление Богу, как нарушение Его воли, есть как бы жестокая болезнь, как бы мучительная язва для души. Поэтому, удаляя нас от Бога, он в то же время причиняет нам и страдания душевные. И чем больше человек грешит, чем глубже погружается он в порочную жизнь, тем тяжелее и безотраднее становится на сердце его: уныние, тоска и беспокойство овладевают душею грешника.
Так благотворно для души общение с Богом чрез святую, добрую жизнь и так гибельно и мучительно для нее влияние греха. Будем же по мере сил заботиться о благочестии и святости, будем стараться благоугождать Богу и приближаться к Нему добрыми делами: тогда мир и счастие будут царствовать в душе нашей.
Сергиевского всей артиллерии собора Священник Иоанн Морев.
По оригиналу: с. 459, с. 460, с. 461, с. 462, с. 463
ПРЕСВИТЕР.
(Из воспоминаний священника).
Вся вам любовию да бывают.
Слишком двадцать лет тому назад я назначен был священником в один из приходов К. губ., получивших печальную известность в епархии вследствие сильно развившегося в них штундизма. Таких мест в епархии в те годы было немного. Хотя в материальном отношении они представляли некоторые преимущества, как лежащие в прекрасной плодородной полосе, однако священнические места в них были часто не заняты: священники и кандидаты священства обходили их, как зачумленные. Нельзя сказать, чтобы и я охотно шел в такой приход. Мне предложил и убедил принять место преосвященный (давно уже почивший), знавший меня лично. «Иди, говорил мне владыка, не бойся; не так страшны штундисты, как о них рассказывают; помни только всегда о своей высокой миссии и не забывай, что любовь все побеждает. В. приход хороший, не раскаешься». Обласканный и ободренный преосвященным, я прибыл в предоставленный мне приход. Знакомясь с паствою, я узнал, что вожаки штундизма в моем приходе: штундистские пресвитер и диакон за кощунство и поругание православной святыни находятся в К. остроге. Скоро однако по прибытии моем в приход они возвращены были домой, а мне было предписано епархиальною властью «увещавать и наставлять заблудших на месте их жительства». Всею душою отдался было я своему делу, высокая миссия окрыляла меня. Однако мои попытки оказались безуспешны: бывшие острожники не только не хотели вступать со мною в религиозно-нравственные беседы, но и относились ко мне враждебно, искали случаев, чтобы оскорблять меня. Тяжелые и печальные дни потянулись для меня. Сбитая с толку штундистскими бреднями, паства моя уподоблялась тогда «трости, ветром колеблемой». Утром она приходила в церковь, слушала мои поучения, но в тот же день вечером посещала штундистские собрания и к ужасу моему все больше и больше уменьшалась. Печальные вести приходили из разных мест епархии. Как враждебная стихия, как пламя пожара, штундизм охватывал все больший и больший район; зловещим огоньком вспыхивал то тут, то там, всюду производя религиозную смуту и внося разлад в семейную и общественную жизнь прихожан. Ко мне начали все чаще и чаще являться прихожане с жалобами на совратившихся в штундизм. Отец жаловался на сына, сын на отца, жена на мужа и т. д.. Являлись с жалобами и сельские власти и требовали настойчиво совета: как быть с Иваном, выбросившим икону на улицу, или с Матреной, глумившейся над крестом у церковной ограды. и т. п.. Положение мое в приходе изо дня в день становилось тяжелее. Штундизм—вероучение было тогда новое еще и не обследованное. В обществе и печати о характере этой секты и ее влиянии на религиозно-нравственный и общественный быт народа ходили разнообразные толки. В отношении к штундистам одни требовали применения самых строгих чуть ли не драконовским законов, другие относились к вероотступлению мужика более, чем снисходительно, усматривая в нем признаки умственного и религиозно-нравственного развития и прогресса. В зависимости от таких своеобразных точек зрения на предмет нередко получались и официальные бумаги, имевшие отношения к штундизму. Приходилось самому разбираться в противоречиях и принимать нередко решения на свой страх и ответ. Приходилось действовать—лавировать между двух огней, чтобы не оскорбить православных и не дать «поблажки» штундистам; однако это не всегда удавалось. Советы мои в духе христианской любви объяснялись православными как слабость, поблажка штундистам и только озлобляли их. Начался самосуд, сопровождавшийся нередко жестокостями и притеснениями. Наезжали власти, начинались следствия, дознания, допрашивали и меня лично и письменно. В таких случаях штундисты так или иначе старались обвинить меня перед следственной властью, как подстрекателя, сеющего смуту и вражду в приходе. Особенным усердием в этом отличался штундистский пресвитер Степан. По его наущению, за моею жизнию был учрежден самый бдительный надзор; его единомышленники следили, как оказалось после, за мной, за моими речами и действиями, где только можно было, чтобы добыть нужные улики и выжить меня из прихода, как человека неудобного для целей распространения их лжеучения. Вспоминая теперь пережитое время, все более и более убеждаешься, что никто как Бог умудрял меня, тогда юного и неопытного пастыря в крайне затруднительных обстоятельствах. Непреложная истина: «любовь все побеждает» во всей своей силе и очевидности сказалась в моих отношениях к штундистам. Кто бы мог предугадать, что пресвитер, явно презиравший меня единственно из-за моего священного сана, искавший случая, чтобы оскорбить меня и тем вызвать на крайнюю меру с моей стороны, сделается потом близким мне человеком? Однако об этом речь впереди. Когда я прибыл в приход, то застал штундизм в периоде острого развития. Прошел однако год, другой и в течении этого религиозно-нравственного недуга наступила перемена: штундизм потерял прелесть новизны: начались разочарования. Между «братией» пошли споры по поводу толкования разных мест Священного Писания; явились также недоразумения и разногласия при применении на практике некоторых положений из штундистского вероучения. Штундисты разделились на партии. «Братские собрания» посещались менее охотно и перестали быть так шумны и многолюдны. Расчлененный и обессиленный взаимной враждой, штундизм потерял в крестьянской среде то обаяние, каким он пользовался вначале, и число последователей начало быстро уменьшаться. Вот, в этот период «ослабления веры» в братии, как выражались фанатики-сектанты, между штундистами разнесся слух, что «к братии» имеет прийти к 20 сентября «великий пророк», который—де будет творить великие чудеса, предсказывать будущее и объяснять некоторые места Священного Писания, служащие камнем преткновения для толкователей—пресвитеров. Слух этот принес штундистский пресвитер, бывший случайно на ярмарке в одном из местечек Херсонской губернии. Пророка он сам не видел, но слыхал о нем от херсонских штундистов, которые сообщили ему между прочим родословную «пророка» и некоторые характеристические случаи из его жизни. Как ни скудны были эти сведения, но молва пополнила, округлила их, и в представлении фанатиков пророк явился окруженный ореолом величия и чудодейственной силы. Родословную пророка молва производила от ап. Павла, и это так просто и скоро, что пророк приходился правнуком великого учителя язычников. Рассказывали, что пророк обратил за морем в «истинную веру» тысячи народа и многих царей. В доказательство чудодейственной силы пророка указывали как на факт, что он, не имея собственного корабля и не желая ехать на карабле неверных, оседлал рыбу-кита и на нем в одну ночь переплыл море и проч.. Возбуждение и оживление штундистов было так сильно, что пророк сделался героем дня: об нем толковали на всех перекрестках не только штундисты, но даже и православные. Последние, впрочем, недоверчиво относились к бредням штундистов и подтрунивали над ними, называя, пророка штундистским «мессияшем», чем еще более разжигали фонатизм штундистов и обостряли взаимную распрю. Дней за 10 до рокового 20 числа пресвитер, желая почтить пророка и заслужить его расположенность, выбрал из своей среды несколько человек более ретивых штундистов, снабдил их братскими деньгами и провизией и в качестве депутатов отправил навстречу пророку. В ожидании последнего, штундисты начали ежедневно собираться по вечерам на «собрания» и распевать свои гимны, изображая мнимую Иерусалимскую горницу. Между тем проходили дни за днями, минуло уже и 30-е сентября, а о пророке и посланцах нет никакой вести. Штундистами овладели разнообразные чувства. Одни, по преимуществу новообращенные, заподозрили обман и боялись стыда. Другие уверяли первых, что Бог разгневался на них за беззакония и отозвал пророка в другие страны. Третьи во главе с пресвитером утешали братию, что пророка задержали дела церкви и что он непременно посетит их. Но все эти разнообразные гадания и тщетные ожидания приводились к одному знаменателю: стыду пред православными, которые после рокового 20-го сентября проходу не давали им, зло подтрунивая и переспрашивая: «деж пророк? який вин»? и проч..
Таким образом между штундистами возникли препирательства и споры, принимавшие с каждым днем все и более острый характер. Пресвитер прикинулся больным и забился на печку, но его находили и там. Одни просили указания относительно того, как успокоить братию, как проверить сообщение о пророке; другие без церемонии наступали на горло: «скажи нам, какой это пророк? где он? может ты обманываешь? Над нами громада смеется»! Наконец, когда возбуждение и раздражение штундистов готово было разразиться в взаимной свалке, помощник пресвитера или как его называли штундисты «кандидат», чтобы успокоить страсти, пригласил братию на сходку. Штундисты, хотя и неохотно, собрались в значительном числе.
Небольшая хата не вмещала в себе собравшихся; иные толпились в сенях и около хаты. «Господь посреди нас»! громко произнес кандидат и приподнял над своей головой евангелие, приглашая этим братьев к вниманию. Кандидат громче выкрикнул воззвание и штундисты притихли и насторожили уши. Кандидат начал своеобразную речь, уснащая ее выражениями: «так Богу угодно, так говорит слово Божие, так сообщил Дух Святый и проч.». Говорил оратор много, делал частые ссылки на места Св. Писания, сопровождая их утомительными для внимания объяснениями, но эту речь можно передать в следующих словах. На основании сведений, принесенных пресвитером, кандидат старался сравнить миссию «пророка» с миссиею ап. Павла. «Как Павла, наставлял кандидат, задерживали разные непредвиденные обстоятельства, когда он путешествовал, насаждая церковь, так и верного ученика его могли задержать непредвиденные случайности. Поэтому роптать грешно; нужно быть уверенными, что пророк блюдет интересы церкви и, вероятно, в тех же интересах оставил при себе посланных к нему навстречу братий». Затем кандидат начал читать о путешествиях ап. Павла, останавливаясь по преимуществу на тех случаях из его жизни, которые, по его мнению, могли иметь хоть какое-либо отношение к данному событию. Было уже довольно поздно, рассказывал мне один из посетителей собрания, беспросветная ночь черным покровом висела над селом, вдруг в сенях произошел шум, какое-то необычайное движение. Стоявшие и сидевшие в хате возле дверей расступились и впустили пять новоприбывших штундистов. «Братия!» крикул кандидат и бросился навстречу пришедшим. Словно испуганные воробьи мгновенно очнулись и встрепенулись все штундисты и окружили возвратившихся депутатов. Послышались со всех сторон вопросы: «где же пророк? какой он? что говорил? почему не пришел?» и проч. и проч..—«Брехня»! ответили в один голос депутаты.—«Как же так?! разве нас обманули? над нами посмеялись?!» заревели штундисты и с угрожающими жестами бросились к кандидату.—«Братия мои, соколята мои, не делайте греха», взмолился несчастный.—«Стойте, стойте! крикнул один из депутатов, заслоняя собою дрожащего оратора, речь держу!» Штундисты притихли. «Пророк, начал депутат, действительно явился было между братиею херсонскою, но пророк ложный. Толку в Писании он никакого не знал. Братия его прозрела и уличила его в обмане. Так, он собирал деньги, холст и полотно будто для заморской братии, а оказалось, что братское добро переводил в шинке на деньги; часть их и пропивал в шинке с блудницею, которую называл сестрой-пророчицей, а остальные прятал в карман».—«О срам, о позор, о наказание Божие?» неистовствовали штундисты.—«Одному из братий, продолжал оратор, он пророчестовал, что у его жены родится сын, который, едва только выйдет из утробы матери, сам назовет себя Александром и будет пророчествовать. Под разными предлогами лжепророк выманил все добро у доверчивого брата, а когда родился не сын, а дочь, которую назвали Гапкой, то мошенник скрылся. Одному он пророчествовал»...—«Довольно, довольно», заревели штундисты, как бы стыдясь самих себя. К пресвитеру!» крикнул кто-то в толпе, он обманщик, он в стачку вступил с мошенником, он позор нам нанес» и, не зная на ком выместить кипевшую злобу, толпа бросилась к усадьбе пресвитера. Как гигантская волна охватила избу пресвитера бушующая толпа, ворвалась в хату, хлынула к печке, но... «пресвитера и духу не было»! Куда отлучился и давно ли оставил дом пресвитер, никто точно определить не мог.
Прошла неделя, другая. Была темная осенняя ночь; шел мелкий дождь, бушевал ветер. В доме у меня все уже спали, я сидел один и дочитывал книгу. Вдруг в открытую форточку окна мне послышался чей-то голос и затем кто-то тихо постучался в окно. Я нагнулся к окну и прислушался—ничего не слышно, только ветер шумел листьями дерев, бросая крупными каплями в окна. Едва я опустился на стул, как стук в окно повторился и мне ясно послышалось: «батюшка»! Я открыл окно и поднес свечу. К моему великому удивлению я увидел у окна стоящего на коленях человека, в котором узнал штундистского пресвитера. «Чего тебе, Степан, чего ты на коленах?»—«У вас в доме все спят, тихо начал Степан, не хотел тревожить. Батюшка, отец родной! взмолился пресвитер, впустите в дом, выслушайте меня окаянного».—«Да ты бы днем», начал было я...—«Нет, сейчас, сил моих нет, измучился я»... Я открыл дверь террасы и потихоньку впустил к себе Степана. Едва только мы вошли в комнату, как Степан повалился наземь, охватил руками мои ноги и начал покрывать их поцелуями. Все это случилось так быстро, было так неожиданно, что я положительно растерялся. Первая мысль мелькнула у меня: Степан помешался. Тревога охватила меня; я не знал, что делать: бежать, кричать, звать на помощь... «Степан, что с тобой? встань, пусти меня»! начал было я, не зная что предпринять.«—Я блудный, блудный сын, простите, я каюсь, я»... и Степан разразился глухими, тяжелыми рыданиями... Трудно передать тогдашнее мое состояние. Встревоженный, потрясенный этой сценой, я как-то сразу ослабел: ноги у меня дрожали и как бы подкашивались, и я поспешил опуститься на близ стоявший стул. Тупая боль защемила мне сердце, мне сразу стало жаль Степана. Всем существом своим я понял, почувствовал, что Степан не сумасшедший; чуткое сердце человеческое без слов говорило, что это рыдания наболевшей, истерзанной души, и я не прерывал их, я ждал, что слезы успокоят страдальца.—«Степан, тихо, ласково обратился я, когда он немного успокоился, расскажи мне толком, что с тобою, что ты плачешь? Я для тебя все сделаю, что могу», начал я как умел успокоивать его. Степан поднял на меня свое заплаканное лицо.— «Позвольте уж так, сидя, попросился он, очень я уж ослаб, за сердце сосет».—«Ну, ладно, сказал я, рассказывай».—«Я думал, начал Степан, утирая рукавом свое мокрое от слез лицо, что рассердитесь, прогоните, слушать не станете, уж как оскорблял-то я вас, как досаждал вам, а теперь вот прощения молю, в православие опять хочу; простит ли Господь?» спросил Степан, тяжело вздохнув.—«Бог всякий грех простит, только покайся искренно», успокоил я Степана.—«Боже мой, Боже! до чего я дошел только», продолжал Степан: над святым крестом творил поругание! хуже Иуды стал!»... Я смотрел на осунувшееся, бледное лицо Степана и молча слушал его исповедь. Степан говорил много, но сбивчиво, и часто поправлял себя, как бы желая более резкими чертами представить мне картину своего падения. «Я в школе хорошо учился, говорил он, в церкви часто за дьячка справлялся, петь любил; вы не застали уже меня православным», пояснил Степан. «Потом эта самая чума-штунда у нас объявилась. Чудно это мне было сначала: как это не только мужики, но даже и бабы, прости Господи, Православную веру хаять начали: и того не надо и этого не нужно, и то не так... Заходил я бывало на их собрания, любопытство меня брало, что они там, думаю, делают. Слушаю я это их рассказы, диву даюсь: откуда все это они знают? А станут петь—подтягивать и я начну, да так и останусь в собрании, пока не станут расходиться. Боже, Боже! вздыхал Степан, каких только речей не наслушался я у них! сначала мне даже страшно было слушать, так они сквернили веру Православную. Придешь, бывало, домой, жена моя Агафья упрашивать меня начнет: «не ходи туда, голубе мий, еще заштундишься». Я даю зарок; ни за что не пойду, думаю; однако приходит пятница—день собрания, я потихоньку от жены, опять к штундам... А тут какие-то господа приезжать стали, книжки дарили—кто и не хотел, всучат бывало, беседы вели, да так красно, что заслушаешься. Чем дальше, тем все чаще и чаще начал я заходить в собрания, так вот и загубил душу православную, заштундился, в церковь совсем перестал ходить. Агафья моя забрала детей, да и к отцу ушла. По осени, продолжал Степан, меня в солдаты взяли, в Одессу услали, тут я уже и совсем порешил с православием... Через год домой я вернулся как бы иным человеком. Меня ученым величать стали, а потом и пресвитером выбрали. Подумать страшно, какие ужасы творил я над православною святыней! Точно бес в меня вселился и подвигал меня. Я готов был бежать за море, в чужие страны проповедывать новую веру. Не только никаких препятствий я не боялся, но как безумный сам на рожон шел. Апостолом себя возмнил, продолжал казнить себя Степан, желал за веру страдать, ну и допрыгался: в острог меня упекли. Сначала я даже рад был этому: мучить, думал, станут, «сподоблюсь».., горькая улыбка перекосила лицо Степана. Однако ошибся: жилось мне хорошо, продолжал Степан, еды и питья было вволю, даже в баню меня водили. Заходили ко мне начальники, архиерей даже был; все так со мною ласково разговаривали, убеждали, просили одуматься; а я-то окаянный или молчу бывало, или буркну что-нибудь несуразное, да и упрусь на нем, так меня и оставили в покое, а потом скоро домой воротили». Степан замолк и призадумался. Молчал и я. Догоревшая лампа потухла, не было охоты зажигать ее. Везде было тихо, слышались только невдалеке равномерные постукиванья сторожа в церковную ограду, где-то пропел петух, откуда-то издалека доносился лай потревоженной собаки. Ночь видимо проходила: на небе кое-где мерцали звезды, утренний свет, хотя и слабо еще, просился в комнату.—«Потом, продолжал Степан, вы были свидетелем, как я бесновался»...—«Но что же тебя к православию привело? Кто просветил тебя? Заторопил я Степана».—«Не сумею я толково вам рассказать это; не знаю даже, когда собственно началось мое просветление.
Еще в К., сидя бывало одинокий за решоткой у тюремного окна, я нередко задавал себе вопросы: а что если я ошибаюсь, а что если и правду я волк в овечьей шкуре? что если я заблудшая овца, как меня называли православные? Ужас охватил меня; я готов был бежать, каяться, просить прощения, но у меня на это духу не хватало, стыд удерживал какой-то, вернее сам нечистый в лапах меня держал. Как не гнал я от себя эти вопросы, но они все лезли в голову и нередко целую ночь мучили меня. Воротился я домой; тут дела этого самого много объявилось, завертелся я, замотался и как бы забылся. Однако это было недолго: червяк заполз уже ко мне в грудь, начал грызть мое сердце и мучить сомнениями; покоя я себе нигде не находил. Придешь бывало домой из собрания точно больной, сердитый, плакать хочется, а не знаешь отчего. Завалишься на печку... заснуть бы, думаешь, а червяк все сосет, да сосет... мысли одна другой страшнее так и ползут в голову: над святым крестом ругался, образ св. Николая прострелил..., так и промучаешься до утра, не смыкая глаз. Вот порешил было как-то раз пойти в собрание да и сказать: «братцы, увольте, я в православие возвращаюсь, да что вы думаете? с полдороги возвратился, в тот день и в собрание не ходил. Подожду еще, думаю. А тут эти «друзья-братья» в Херсоне у нас нашлись; шлют нам письма за письмами:—не бойся, малое стадо, пишут нам, мужайся и крепись и проч. проч.» Да, не одну душу христианскую загубили эти друзья! тяжело вздохнул Степан. А я, окаянный, продолжал он, верил их письмам, верил всякому вздору, о котором и вспомнить теперь стыдно. Вот хотя бы об этом пророке... как я поверил это глупой сказке?! Ведь сам же для него, мошенника, и дары собирал! Когда я узнал об обмане, а узнал я раньше других, тут уж я совсем прозрел: все было обман и обман! Мне страшно стало пред Богом и обманутыми мною людьми. Я ночью бежал из села и более двух недель скитался в окрестностях, именем Христовым кормился. Было со мной так, что хоть руки на себя наложить: такое отчаяние меня брало, такая тоска меня грызла, да видно Господь не допустил до греха».
В соседней комнате у меня часы пробили четыре. Степан встрепенулся и засуетился. «Куда же ты?» спросил я.—«Отдыхать бы вам пора, простите, батюшка, время позднее, начал извиняться Степан».—«Сиди, сиди, Степан» успокоил я, мне спать не хочется. Действительно, спать мне совсем не хотелось; простая, сердечная исповедь Степана заинтересовала и увлекала меня. «Что же дальше, ты откуда ко мне?» спросил я, желая помочь Степану найти нить прерванного рассказа.«—Я прямо из Р. к вам, продолжал Степан. В селе меня, кажись, еще никто не видел. Измученный, голодный заснул я—к вечеру это было—в Р. лесу, в сторонке от дороги. Снится это мне дивный сон: маленький будто бы я еще сижу в избе с такими же хлопцами, да и службу по штундовому справляем. Входит это покойный мой отец, посмотрел на нас сердито, да как крикнет: «Степа, вон поганец из дому! ты что это вздумал штундиться?! В церковь ступай молиться!» «Встрепенулся я и открыл глаза; вижу предо мною незнакомый мне человек стоит, седой весь, бляха на шапке.—Земляк, говорит, а земляк!! ты что это, больной что ли, чего стонешь?»—Нет, говорю, я так, а сам поднялся и еле на ногах держусь, лихорадка меня бьет, холодный пот выступил.—«Иди, говорит, своей дорогой, а то ночь в лесу захватит, вишь погода какая, застынешь». Старик повернулся и скрылся в лесу. День клонился уже к вечеру, когда я вышел из лесу. На мельнице в М. добрые люди хлебцем снабдили, оправился я немного и прибавил шагу. А сон так и не выходил у меня из головы. Боже мой, думалось мне, отец из гроба начал гнать меня в церковь, а я-то окаянный?! Скорее, скорее к священнику решил я каяться, прощения просить; боялся—не примете, прогоните.—«Бог с тобой, Степан, я очень рад, что ты одумался, Господь простил же блудного сына».—«Я решил хоть пред целым миром каяться, воодушевлялся Степан, спасибо, выслушали меня, душу отвел». На дворе уже почти светло было. Проводив Степана, я попытался было уснуть, но мне это не скоро удалось. Впечатления пережитой ночи слишком расстроили меня: в висках у меня стучало, мысли путались; припоминались факты и горькие слова из печальной повести Степана. Солнце уже поднялось высоко, когда я, измученный, забылся сном.
Спустя две недели Степан исповедывался и причастился в приходском храме. Возвращение штундистского пресвитера в православие произвело в приходе сильное возбуждение. Пример Степана не остался без подражания. Скоро заявил о желании присоединиться к православию и штундистский «диакон», а за ним еще присоединились человек 70 штундистов обоего пола. Штундистская община в моем приходе почти совсем распалась. Степан усердно посещал церковное богослужение, читал и пел на клиросе. Часто он заходил ко мне, брал книги для чтения, случалось нередко, что мы и вместе читали. Степан пользовался некоторым достатком: имел почти новую избу и необходимые хозяйственные принадлежности. Жена с детьми к нему возвратилась, и все, кажется, наладилось, как и быть следовало. Однако это кажущееся благополучие мало утешало Степана. Случалось, что он приходил ко мне какой-то сумрачный, точно больной, часто задумывался, вздыхал; иногда мне казалось, что он не слушал моего чтения. Раз как-то, помню, читал я ему что-то. Подняв глаза от книги, я увидел, что Степан упорно смотрит в землю, а по лицу его катятся крупные слезы... «Что с тобою, Степан, чего ты плачешь?» встревожился я.—«Не прощен я, батюшка, Богом, не прощен, я это сердцем чувствую, нет у меня спокойствия на душе, тяжело, тоска опять грызет меня», уныло, печально заговорил Степан, утирая рукавом катившиеся слезы. Не скоро мне тогда удалось успокоить его. Прошло недели две и он опять зашел ко мне. По выражению его лица я заметил, что Степан принес мне или какую-нибудь новость, или принял важное решение. Я не ошибся.
«Вот что, батюшка, надумал я с женой, начал Степан и немного замялся. У меня, как вам известно, в семействе: я, жена, да два мальчика по 8 и 9 году; с детьми-то этими я и Агафью за себя взял, своих у меня не было. Вот мы и порешили с женой пристроить своих мальчиков в духовное звание, может быть хоть они замолят грех окаянного отца». Детей этих я знал лично, так как они учились в приходской школе; мальчики были бойкие, толковые и способные.—«Что же, прекрасно, сказал я, только подготовить их нужно; но не беспокойся, это дело я на себя возьму». Степан бросился целовать мои руки и благодарить. Потолковавши, мы порешили, что он будет посылать ко мне своих мальчиков по вечерам. Впереди были еще у нас зима, весна, подготовить мальчуганов в духовную школу казалось делом не так трудным. Начал я заниматься, мальчики оказались способными, дело наше спорилось. На занятиях иногда присутствовал и Степан. Он как-то скоро переменился к лучшему: поздоровел, повеселел и успокоился.
В августе, убрав озимый хлеб и отслужив молебен в приходском храме в присутствии многочисленных прихожан, я и Степан с детьми отправились в К. попытать счастья. К великой нашей радости дело уладилось: старший сын Степана поступил в духовное училище степендиатом В. братства, а младший пока оставлен в училище для мальчиков при одном из монастырей.
Возвратившись домой, Степан принялся за обычные свои хозяйственные занятия. Сердобольная мать однако тосковала по детях; часто заходила она ко мне справляться, как поживают ее мальчики. Заручившись любезностию кое-кого из учителей, я получал от них нередко письма и читал их матери. Агафья смеялась и плакала, слушая хорошие вести о своих детках. Недолго однако пришлось нам радоваться. Не более как через месяц получил я уведомление, что меньшой сын Степана скончался от тифа. Не успели еще высохнуть слезы матери, как мы узнали, что и старший сын от той же болезни умер. Удар был слишком силен, слабые нервы не выдержали, несчастная мать помешалась.
Много лет прошло уже с тех пор, но я еще и теперь не могу без сердечной боли вспомнить, в каких ужасных формах выражалось тогда горе обезумевшей матери. Агафья не хотела, вернее, не могла верить, что ее Васиньки и Петруси уже нет, что они похоронены на чужой сторонке. «Они живы, живы»!! кричала безумная и порывалась разыскивать их. Когда ее удерживали, она рвалась, кусала себе пальцы, царапала грудь и обессиленная, окровавленная падала на землю и, тихо плача, повторяла: «деточки мои, сыночки»! Окружающая толпа плакала; плакали молодые и старые. При виде такого ужасного несчастья трудно было не сочувствовать бедной женщине, трудно было удержаться от слез. Один только Степан не плакал, он точно одеревенел. Как бы машинально переходил он с места на место, брал в руки ненужные вещи, внимательно рассматривал их и видимо старался держаться в стороне. Можно было подумать, что Степан безучастен к общему горю, если бы бледное лицо его не выражало душевной адской муки. Больная, казалось, начала успокоиваться, но потом мы узнали, что это была хитрость, чтобы обмануть надзор. Ночью, улучив минуту, Агафья ускользнула из хаты и в одной рубахе, босая, по снегу бросилась бежать по направлению к К. Беглянку хотя скоро нагнали в поле, но жестокая горячка уложила ее в постель, а к Рождеству мы Агафью и похоронили. Прошел месяц; мне дали знать, что Степан заболел горячкою и слег. Я поспешил к больному и застал его в жестоком тифе: Степан не узнавал ни меня, ни окружающих. Болезнь тянулась долго, то и дело осложнялась. Было время, когда врач считал больного безнадежным, но сильный организм выдержал борьбу, Степан начал поправляться. Во время выздоровления я часто навещал его. Как ни старался я избегать разговоров об ужасном прошлом, боясь вередить не зажившие еще раны, Степан сам заводил о нем речь, но как-то холодно, как бы о событиях давно минувших.
Ни тени упрека на злосчастную судьбу, ни искры сожаления об ужасных потерях не обнаруживал Степан. «Дал бы милосердный Бог, говорил Степан, душу свою спасти, а о покойниках я не скорблю; Господь лучше меня знает, что творит».
Как-то, в начале великого поста, мне доложили, что Степан желает меня видеть. «Что, Степан, здоров уже»? осведомился я.—«Слава Богу, окреп немного, ответил он. А я, батюшка, в далекий путь собрался, благословите меня».—«Куда ты?» удивился я.—«Хочу в Иерусалим, чтобы к Пасхе отговеться, да попрошусь и остаться там, если можно, пригожусь кому-нибудь».—«Ты погоди немного, здоровьем запастись нужно, посоветовал я, ведь путь-то трудный и далекий, а потом и с Богом; что ж, я очень рад твоему решению».—«Нет, родной отец, я уже решил».—«Да и домашние дела исподоволь поустроишь», пробовал я урезонить Степана.—«Все уже я, батюшка, обдумал, все уже решил. Здоровьем я запасся. Устраивать же мне здесь уже нечего и некого. Полевой надел я брату уступил, избу и что было в хозяйстве продал, несколько рублей себе на дорогу оставил, а эти вот деньги (тут Степан полез за пазуху) вам, крест на престол купите в церковь, чтобы память осталась.»... ....Голос бедняги дрогнул, он поспешил стряхнуть рукавом выступившие слезы. Слишком близок к сердцу стал мне этот человек, невольная слеза и у меня скатилась. Я благословил Степана, и мы расстались. Прошел год, другой, о Степане вестей не было. Передавали мне побывавшие на богомолье в К., что видели его на монастырском дворе с топором в руках; потом рассказывали, что встречали его там же в иноческом одеянии. Скоро судьба забросила меня на службу в далекий уголок России, я потерял Степана из виду, но верую, что в святой обители он нашел себе и утешение и душевное спасение.
160-го пехотного Абхазского полка священник Иоанн Яроцкий.
Губ. гор. Могилев.
1893 г. мая 4-го дня.
По оригиналу: с. 463, с. 464, с. 465, с. 466, с. 467, с. 468, с. 469, с. 470, с. 471, с. 472, с. 473, с. 474, с. 475, с. 476
Геройский подвиг бессрочно-отпускного стрелка 3-го Туркестанского батальона Степана Яковлева.
В июньской книжке «Русского Вестника» в статье «Фергана—Путевые очерки» Г. Евг. Марков между прочим сообщает:
На станции Мурза-Рабат стоит сложенный из кирпича памятник, на красной доске которого написано: «Степан Яковлев, стрелок 3-го Туркестанского батальона убит 6-го августа 1875 г. шайкою Коканцев, защищая станцию Мурза-Рабат». Памятник достойному воину воздвигнут пожертвованиями проезжающих в 1877 г.
Степан Яковлев был старостою на станции Мурза-Рабат. Кокан тогда еще не был присоединен к России, и пограничные рубежи нашей Сыр-Дарьинской области постоянно подвергались его набегам. Мурза-Рабат была последнею станциею на нашей границе. 5-го августа соседние киргизы прискакали на станцию с страшною вестью, что сильный отряд коканцев ворвался за нашу границу и двигается на Мурза-Рабат, грабя, разоряя и убивая всех. Ямщики—киргизы, недолго думая, заседлали почтовых лошадей и удрали подальше, в степь, за своими собратьями—киргизами. Но напрасно они уговаривали Яковлева уехать с ними. Старого служивого не уломали ничем. С бранью и гневом кричал он на них:
— Что ж вы, собачьи дети, когда жалованье получать, так вы тут, а как добро казенное защищать,—так вас и след простыл? Я присягу солдатскую приносил за Царя, за Веру до последней капли крови стоять и доверенное мне Царское добро охранять всеми мерами. Как же я теперь с вами, с разбойниками, уйти могу, когда у меня казна почтовая на руках, и книги приходные, опять же повозки, сбруя и кони казенные?.. Какой же я после того отчет в них начальству могу дать? Ведь меня за это начальники не похвалят...
Увещание ветерана не удержало, конечно, перетрусивших киргизов, и они, потужив о глупом москове, которого все любили, рассыпались, кто куда успел. Старый стрелок, оставшись один, завалил повозками ворота двора, загородил чем мог двери и окна глиняного домишка, разыскал бывшие на станции три ружья и, зарядив их как должно, уставил в щели окон с разных сторон станции, решившись защищаться хотя бы и в одиночку.
На другое утро толпа коканцев охватила запертую кругом станцию. На крики отворить никто не отворяет. Смельчаки бросились ломать ворота, но сейчас же попадали мертвые, поражаемые меткими пулями старого стрелка. С какой стороны ни пробовали заходить они, везде их встречали те же пули. Уже несколько убитых и раненых валялись кругом. Вообразив, что на станции заперлись хорошо вооруженные русские солдаты, и боясь новых жертв коканцы решили, наконец, отступить. Они набрали в лощине сухого камыша, обвалили им станцию и зажгли ее, надеясь хоть огнем выжить оттуда неустрашимых защитников, так отчаянно бившихся против целой их шайки.
Степану Яковлеву деться было некуда. Заряды свои он уже все расстрелял и решился лучше пасть в открытом бою, как подобает честному воину, чем задохнуться в дыму. Он выбежал с ружьем в руках в самую гущу врагов и стал крушить их направо и налево... Через минуту он лежал мертвый, изрубленный в куски саблями коканцев, но все-таки окруженный новыми, убитыми врагами.
Эта гомерическая битва одного русского воина с целым отрядом азиатов, эта непоколебимая верность своему долгу и присяге—заслуживает увековечения на страницах истории рядом с самыми славными подвигами русского патриотизма. Народ, который так понимает свой долг перед Отечеством, народ, который способен так биться и так умирать,—не может иметь на страницах своих летописей ни Седанов, ни Мецов ¹).
¹) «Церковный Вестник» № 24, стр. 376.
По оригиналу: с. 476, с. 477, с. 478
Освящение Свято-Георгиевской церкви при Гродненском военном местном лазарете и краткая записка о названной церкви..
В городе Гродно 30-го мая сего 1893 года совершено освящение церкви во имя Святого Великомученика и Победоносца Георгия при Гродненском военном местном лазарете. Освящение совершал преосвященный Иосиф, епископ Брестский с участием настоятеля церкви протоиерея В. Молоденского и священника 103-го пехотного Петрозаводского полка А. Туревича. Литургию и молебен пел хор лазаретной церкви, состоящий из офицеров и дам-любительниц. Пение было стройное и торжественное. Настоятель церкви сказал приличное обстоятельству слово о значении храма, с которым тесно связана жизнь каждого православного христианина от колыбели до могилы. Торжество освящения почтили своим присутствием г. исправляющий должность Гродненского губернатора вице-губернатор действ. стат. сов. Озеров, начальник 26-й пехотной дивизии князь Щербатов, командиры отдельных воинских частей, расположенных в гор. Гродно, и все офицеры Гредненского крепостного батальона вместе со своим командиром, который в то же время состоит и начальником лазарета. После литургии преосвященный Иосиф окропил св. водою всех нижних чинов лазаретной команды и больных солдат. Из церкви владыка в сопровождении настоятеля, духовенства и начальника лазарета направился в квартиру церковного старосты капитана Келпша и благословил скромную трапезу. Церковь Гродненского военного местного лазарета существует с 1851 года; помещалась она в одной из комнат второго этажа лазаретного здания, была тесна и низка, имела небольшой иконостас и несколько бедных потемневших от времени, икон. В таком виде церковь существовала 42 года. Устроена она была, как это видно из хранящихся в церковном архиве документов, смотрителем Гродненского госпиталя капитаном Шигремом ¹), который с заштатным священником Зерновым пожертвовал для этой церкви нужные металлические вещи. Освящена была церковь между 19-м мая и 10-м августа 1851 года ²), но когда именно, об этом документов не имеется; видно только из документа № 2256, что к участию в освящении по чиноположению должны быть приглашены наличные полковые священники в гор. Гродно. Вследствие отношения обер-священника Василия Кутневича от 22-го марта за № 1424 Литовская духовная консистория в апреле 1851 года выслала в госпитальную церковь св. антиминс, освященный преосвященным Иосифом, архиепископом Литовским.
¹) Ордер г. обер-священника Василия Кутневича № 3, 829 августа 24-го дня 1851 года.
²) Ордер его же №№ 2, 256 и 3765 того же года.
Священники госпитальной церкви были:
Симеон Пашкевич до 1853 г.,
Виктор Базилевич до 1859 г.,
Иосиф Кончевский в 1860 г.,
Александр Георгиевский до 63 г.,
Николай Георгиевский до 1879 г.,
в 1879 г. Петр Богоявленский,
с 30-го июля 1879 г. по 1890 год протоиерей Василий Белкин,
с 1890 по 1891 г. священник Михайл Дымский
и ныне служащий протоиерей Василий Молоденский с 23-го марта 1891 года.
Протоиерей Молоденский возбудил вопрос о расширении и возобновлении храма. При своем представлении г. командующему войсками Виленского округа, он указал на необходимость этого расширения как с гигиенической точки зрения, так особенно с религиозной. Командующий войсками, посетив лазаретную церковь 12-го августа 1891 г., нашел заявление настоятеля церкви заслуживающим внимания и тут же поручил ему заготовить представление. Работы по переустройству церкви начаты были 1-го июня 1892 г. и закончены в половине мая 1893 г. Церковь расширена и увеличена. С наружной стороны высота церкви увеличилась на 3¹/₂ сажени; над нею сияет вновь позлащенный металлический крест, видимый далеко из-за города с южной и северной стороны. Соответственно высоте храма увеличен и иконостас прибавлением к оному одного яруса. Весь иконостас выкрашен и вызолочен заново. Все местные иконы возобновлены на лазаретный счет, а также на лазаретный счет написано 10 новых икон для украшения стен храма с рамами из золоченого резного багета и три иконы для иконостаса написаны на церковный счет. Живопись новых икон вполне художественна. Кроме икон, лазаретный храм украшается еще художественно разрисованным потолком, который представляет собою голубое небо, усеянное золотыми звездами. В общем получается впечатление настолько сильное, что кажется не выходил бы никогда из церкви, так по крайней мере заявляли посещавшие храм. В церкви сделано три печи для отопления и вентилятор в потолке, так что не бывает душно, несмотря на скопление молящихся. По красоте и изяществу отделки церковь Гродненского военного лазарета бесспорно лучшая в гор. Гродно, и не только в Гродно, но, по отзывам лиц компетентных, таких церквей немного и в Вильне. Желательно, чтобы в стране иноверцев было как можно более таких благолепных храмов. И этим благолепием лазаретная церковь обязана содействию г. командующего войсками Виленского военного округа Николая Степановича Ганецкого. Слава и честь всем потрудившимся над украшением этого св. храма и да помянутся имена их в молитвах церковных!
Протоиерей Василий Молоденский.
1893 года июля 1-го.
Гор. Гродно.
По оригиналу: с. 478, с. 479, с. 480
Редактор-Издатель, Свящ. Иоанн Таранец.
От С.-Петербургского Духовного Цензурного Комитета печатать дозволяется
С.-Петербург, Июля 23 дня 1893 года.
Цензор Архимандрит Тихон.
Тип. «Артил. Журн.», Фурштатская, 21.
По оригиналу: с. 480
