Часть неофициальная.
Положение и задачи священника.
(Окончание).
Полковой священник, кроме проповеди в церкви, должен вести в полку и внебогослужебные беседы ¹).
Судя по корреспонденциям за последние годы и на основании упомянутого циркуляра г. Главного Священника, можно полагать, что теперь беседы ведутся во всех полках и остается только пожелать, чтобы на страницах нашего органа в достаточной степени выяснились то содержание и тот характер этих бесех, которые бы более соответствовали нравственным потребностям нижних чинов. В пределах настоящей статьи мы не можем подробно останавливаться на этом и ограничимся общим замечанием, что христианское учение в православной церкви представляет богатый и обильный материал для насаждения семян веры и благочестия. Возьмет ли пастырь для бесед своих рассказы из священной и церковной истории или объяснении Богослужения, станет ли раскрывать содержание Символа веры, молитвы Господней и 10-ти заповедей закона Божия или изъяснять Евангельские и некоторые Апостольские чтения, приуроченные к воскресным и праздничным дням и истории праздников— для всего этого есть достаточные пособия и руководства, и все это может быть действенно и благотворно, коль скоро сам учитель будет живо проникаться содержанием рассказываемого и делать жизненные применения к быту и обязанностям воинов. Конечно, не всегда возможно преподать воинам что-либо цельное и законченное из области религиозно-нравственных знаний, но зато в восполнение этого пусть проявляется забота пастыря о том—и это существенно важно—,чтобы слушатели его во время бесед возможно глубже пленялись евангельской правдой и добром и с тем вместе ощущали св. негодование ко греху во всевозможных его проявлениях. Поэтому священник при ведении бесед должен иметь в виду не столько обогатить их религиозными знаниями, сколько пробуждение в них тех возвышенных благоговейных движений человеческой души, которые, при достаточном оживлении, сами собою уже ослабляют силу греховных увлечений и навыков и побуждают к жизни богобоязненной, честной, правдивой и трудолюбивой.
В интересах такой плодотворности бесед, пастырю необходимо знать нравственные недуги своих пасомых; в этих видах полковой священник не может игнорировать совсем известные жалобы на нежелательное влияние нижних чинов, по возвращении на родину ¹).
При всей односторонности этих суждений, пастырь не должен однако же забывать, что молодой крестьянин, поступая в военную службу, отрывается от родной почвы, ограждавшей его нравственность и расстается с кружком родных и знакомых, мнением которых он дорожил. Понятно, что, при отсутствии этой нравственной узды, он легче поддается искушениям всякого рода, особенно если ему приходится нести военную службу в городе. Кому же и ограждать его от соблазна, как не священнику своими беседами. На последнем лежит долг укреплять его в правилах христианской жизни и в нравственной необходимости свято исполнять постановления церкви о молитве, хождения в церковь и т. д.. При этом, для успокоения смущенной совести его несоблюдением поста в полку, священник не преминет объяснить ему, что некоторые послабления, дозволяемые в войсках относительно поста, вызываются исключительным положением воинов, и ничуть не освобождают их от исполнения этого церковного постановления по выходе из службы.
В каждую отдельную военную часть немалое количество нижних чинов поступает из рабочих на на фабриках и заводах и из служителей в трактирных и питейных заведениях. Эти личности, к сожалению, не отличаются чистотою нравов, и на них священники в беседах своих должны обращать особенное внимание, вразумляя испорченных и предохраняя невинных. Личности, которые до поступления в военную службу жили в столицах и городах, занимаясь различными ремеслами— с ранних лет уже вращаются в испорченной среде и заражаются дурными примерами. При таком их жизненном складе, военная служба, требующая постоянной исправности, трезвой и деятельной жизни и беспрекословного послушания, для них кажется тяжелою, и очень естественно, что их своевольный дух и навык к разгулу ищут себе какого-нибудь исхода во всевозможных случаях. Солдат из среды крестьян—земледельцев не чужд образования и религиозно-нравственного развития, но, не воспитав в себе стремления и вкуса к занятиям и развлечениям благородным, неспособен, по собственному почину, вдумываться в явления нравственной жизни и соображать о последствиях известных действий. Нет у него достаточно нравственной силы держаться и противодействовать увлечениям и соблазнам к греху, и потому он легко поддается временно охватившим его впечатлениям и чувствам. Почитать душеспасительную книгу (если он только умеет читать), поговорить о делах и обязанностях своего звания, самому подумать о том, как бы лучше выполнить требования закона Божия и совести—все это, при неразвитии духовном, кажется такому солдату безынтересным и скучным. Не воспитав в себе потребности и услады в таких занятиях, он не находит в себе нравственной силы удержаться от удовольствий и развлечений далеко не духовного характера и прежде всего пьянства, влекущего за собою в большинстве случаев разные преступления против военной дисциплины. В товарищеском кругу, в день праздничный, солдат хочет только немного развлечься, но, при отсутствии самообладания, он постепенно увлекается разгулом и незаметно для самого себя иногда доходит до той степени забвения, когда движения духовной природы, как то: страх Божий, чувство законности, приличия, стыдливости и ответственности, которые обуздывают его злословие, заглушаются, а взамен их пробуждаются и выступают те грубые, животные порывы, которые так обезображивают падшего человека. Под влиянием помрачения он и совершает такие преступления, как например: утрата казенной собственности, самовольная отлучка от команды и побег, неповиновение требованиям военной дисциплины и воровство—большею частью мелкое.
Такова характеристика нравственного склада большинства сидящих в карцерах, ищущих веселья в грубых удовольствиях, которые и являются источником их преступлений. Но эта характеристика в известной степени может быть применима и ко многим товарищам их по службе, которые еще не довели себя до означенных проступков. А если так, то может ли полковой священник, призванный пещись о нравственности своих пасомых равнодушно относиться к такому неправильному складу жизни? В этом отношении священник должен действовать подобно врачу, который если заметит в полку появление какой-либо опасной болезни, угрожающей своим повальным развитием, принимает тотчас же предупредительные меры к ограничению и ослаблению ее действия. Чем:же лучше всего и предохранить человека неразвитого от грубых удовольствий как не пробуждением возвышенных движений ума, сердца и воли, которые могут доставлять нам самые чистые и святые наслаждения и тем самым уже подавлять наклонность к жизни распутной и разгульной. Правда, такое пробуждение духовных сил человека достигается не одним только религиозным просвещением, а и всесторонним развитием человека; но религиозные интересы непосредственнее и жизненнее для человека. В этой-то доступности для каждого человека религиозного чувства и заключается могучее средство, которым и должен пастырь церкви пользоваться, для подъема духовных сил своих пасомых ¹).
Так много пользы может сделать полковой священник для религиозно-нравственного образования нижних военных чинов, при усердном отношении к церковной проповеди и особенно к внебогослужебным беседам.
Но чтобы эти беседы отличались большею задушевностью и менее всего походили на отбывание казенной повинности, священник непременно должен, наряду с общими беседами, вести еще и частные беседы при особенных случаях (крестинах, свадьбах, похоронах). Благодаря таким беседам и пастырь ближе познакомится с внутреннею жизнью пасомых, что так важно для жизненности самых бесед и поучений, да и пасомые лучше узнают своего пастыря не только по имени и внешнему облику, но и по внутренним качествам его, проявляющимся в его заботливости о спасении душ их. Поэтому весьма желательно, чтобы личные непосредственные соприкосновения полкового священника с нижними чинами не ограничивались только во время говенья, когда в три дня нужно исповедать и приобщить громадную массу, так что беседовать и поучать наедине некогда, но устроялись почаще и при других удобных случаях. Под влиянием таких сношений солдаты увидят в священнике действительно духовного отца, живущего и дорожащего их духовным благом и будут смело и с доверием обращаться к нему за руководством и утешением в различных случаях жизни.
Близко входя в положение нижних чинов и приобретя любовь и уважение, священник сумеет своим авторитетом благотворно повлиять и на лучшие отношения фельдфебелей и унтер-офицеров с нижними чинами.
Известно, какое важное значение в служебном быту солдата имеют эти ближайшие приставники, при всегдашнем соприкосновении их с нижними чинами и при доверии к ним ротных командиров. Им приписывают «громадную воспитательную роль» и «влияние глубокое на дух армии и ее направление». Они «являются первыми учителями и руководителями солдата во всем», не исключая и «Закона Божия и религии» (¹). Понятно, что от их усердия и добросовестности много зависит положение солдата. И священнику тем легче благотворно влиять на этих ближайших и непосредственных начальников над нижними чинами, что все они приготовляются к своим должностям в учебных командах, где ему приходится преподавать Закон Божий. Поэтому долг пастыря, как законоучителя, обращать особенно серьезное внимание на религиозно-нравственное воспитание их в учебных командах и почаще выяснять им нравственное значение обязанностей—вахмистров, фельдфебелей и вообще унтер-офицеров.
В настоящее время, когда и правительство и общество озабочено тем, как бы отучить простой народ от грубых удовольствий и пробудить в нем высшее стремление, когда и епархиальное духовенство более чем когда-либо сознает безотложную нужду в религиозно-нравственном просвещении народа, полковой священник, так взысканный царскими милостями, менее всего может уклоняться от возможно лучшего выполнения своей миссии в полку. Не нем лежит священный долг дать нижним воинским чинам такое религиозно-нравственное воспитание, чтобы они, исполняя честно свой долг на службе, не только сами устояли против различных городских соблазнов, но и, возвратясь на родину—в деревню, могли бы, как люди более образованные, поделиться с другими своим духовным богатством.
До сих пор мы раскрывали миссию полкового священника в среде нижних чинов полка и почти и не касались того положения, в какое он должен поставить себя в интеллигентном военном обществе, состоящем из командира и офицеров полка с их семействами. Конечно, и здесь, для занятия священнику подобающего его сану положения, весьма важно вместе с благоговейным и стройным совершением Богослужения развить в себе навык при всяком удобном случае сказать живое назидательное слово. Но это слово будет действенно особенно тогда, когда полковой священник и в этой среде своих пасомых сумеет приобресть любовь и уважение. Подчас пастырь скажет самую простую и краткую речь, состоящую из нескольких теплых сердечных слов, но она произведет свое надлежащее действие, коль скоро слышится из уст такого священника, который очаровывает пасомых своим нравственным обликом. И наоборот, в устах священника, незаслужившего нравственного доверия со стороны прихожан, и умные речи, и проповеди наполовину теряют свою влияющую силу. Поэтому для полкового священника, находящегося в частых и непосредственных соприкосновениях с членами этой полковой семьи, существенно важно поставить себя в самые добрые и благожелательные отношения к полковому командиру и офицерской корпорации. Живя в мире и согласии, пользуясь любовью и уважением, он и сам будет чувствовать внутреннее довольство и со стороны военнослужащих всегда найдет поддержку и содействие к возможно лучшему выполнению своих пастырских задач. Опыт и здравый смысл красноречиво говорят о том, какую благородную и благодарную почву представляют эти пасомые для образования тесной нравственной связи с пастырем. Отсюда долг полкового священника употреблять все свое благоразумие для установления и поддержания добрых отношений с этою лучшею, образованною частью полка, чрез которую он успешнее может проводить религиозно-нравственные начала и в среду нижних чинов.
Какие же средства священник должен употреблять для достижения этой цели? При решении этого вопроса, невольно припоминается то мнение, что священнику, поставленному в частые и непосредственные соприкосновения с пасомыми интеллигентных классов, неизбежно приходится поступаться строгостью своих воззрений на жизнь и приспособляться к их вкусам и нравам; а в связи с этим установился и особый взгляд на характер частной жизни полковых священников ¹). Но если такое мнение, при поверхностном взгляде, и могло в былые времена казаться для некоторых имеющим значение, то ныне, при серьезном повороте общественного сознания к религиозным вопросам и при надлежащем воззрении на звание священника, оно теряет всякую состоятельность.
В полку, как и всюду, священник прежде всего должен подавать «образ верным словом, житием, любовью, духом, верою, чистотою» (1 Тим. IV, 12). Как бы ни были хороши отношения его к полковому обществу, но эта близость не должна доводить пастыря до забвения, что он есть соль земли, имеющая ценность только до тех пор, пока не потеряет своей настоящей крепости (Мф. V, 13). Для более глубокого понимания и живого применения этого изречения Спасителя, следует помнить тот психологический закон, по которому для человечества всегда приятно и очаровательно все доброе и прекрасное. Как бы мы ни были нравственно слабы и несостоятельны, но это не мешает нам, особенно в минуты отрешения от внешней жизни с ее удовольствиями и материальными приманками, с чистою усладою и благоговением созерцать нравственные облики тех людей, которые поражают нас высоконравственными качествами своей души. Будут ли это благочестивые подвижники, или мудрецы—философы, или же бескорыстные и самоотверженные деятели в различных сферах государственной и общественной жизни, но их возвышенные идеальные стремления, их простота и правдивость в жизни, их уменье и при самом скромном и даже бедном материальном положении находить полноту и содержательность жизни прежде всего в глубине собственного духа и сохранять полное довольство своим состоянием, такие и подобные качества всегда будут обворожительно действовать на людей. И как благотворно значение этих духовных светочей в деле нравственного пробуждения и развития людей! Спасительным светом своей духовной жизни они умеряют и ослабляют наши материальные интересы и увлечения, облагораживают и возвышают наши стремления и побуждают нас посильно осуществлять на земле идеалы истины, правды и добра.
На этом-то законе о пленительности добра полковой священник, как и всякий пастырь, и должен созидать свое пастырское влияние на посомых. Он должен стремиться к упрочению среди них такого нравственного положения, чтобы быть светильником, стоящим на подсвечнике—да светит всем им светом евангельского слова и примером собственной жизни. Мир всегда нуждается для распространения правды и добра на земле в таких людях, которые бы по своему идеальному складу жизни были не от мира сего. Кому же в полку прежде всего и быть представителем и выразителем этих идеальных стремлений на почве христианского учения, как не полковому священнику? По словам Спасителя, он есть город, стоящий вверху горы (Мф. V, 14) и на него все смотрят, как он живет и действует. Представьте же себе идеального священника в полку, с глубоким сознанием высоты своего пастырского положения и долга, с живою и энергическою заботою о благе своих посомых,—пастыря, постоянно возгревающего в себе дар священства чтением творений угодников Божиих, готового со всяким поделиться от полноты своей веры, знания и духовной опытности, и с тем вместе истинно скромного, благоразумно уступчивого и бескорыстного—без всякого проявления погони за наживой и вполне довольного своим скромным материальным положением. Разве такие качества пастыря останутся в полку незамеченными, без надлежащей оценки и благотворного следа? Мы не говорим уже о тех добрых христианах, которые привыкли с почтением относиться к священному сану: они будут пленены такими качествами пастыря. Но если бы нашлись среди его пасомых и такие, которые не привыкли видеть в священнике нравственного руководителя, и они почувствуют уважение и любовь к такому пастырю. Невольно припоминается нам при этом описание плавания в сочинении Ив. Гончарова «Фрегат Паллада», где выставлена в самых симпатичных чертах личность архимандрита Аввакума. Казалось бы, очень мало общего могло быть между корпорациею морских офицеров, особенно молодежью, и этим иноком, сосредоточенным в себе, заветные мысли и стремления которого витали в иной области, по-видимому, совсем чуждой складу жизни этих людей. Но эти-то качества мудрого пастыря, как чистого представителя и выразителя идеальных стремлений, смирения, кротости, бескорыстия и нестяжательности—качества, чуждые миру сему в евангельском смысле сего слова, и привлекали к нему сердца молодых офицеров,—настолько, что и по окончании плавания, как мы слышали, они не прекращали с ним духовного общения, когда он находился на покое в Александро-Невской лавре. Не говорит ли это ясно, что и военная молодежь всегда отзывчива к прекрасным качествам пастыря и доступна для благотворного влияния симпатичной личности.
Жизнь под руководством такого идеального пастыря, мало этого, даже воспоминание о нем невольно возбуждает в душах посомых тот идеальный мир правды и добра, который каждый из нас должен посильно осуществлять—во имя Христово—в своей жизни и деятельности ¹).
Из этого основного воззрения на положение военного скященника в среде офицеров само собою вытекает и то, как он должен вести себя в различных отдельных случаях и обстоятельствах своей частной и общественной жизни. И в этом отношении и к жизни полкового священника могут быть вполне применимы руководственные правила, изложенные в прекрасном сочинении профессора Киевской духовной академии, г. Певницкого под названием: «Священник».
На основании слова Божия, апостольских и соборных правил и учения отцев Церкви, автор в живых красках начертил идеальный портрет пастыря церкви и постарался раскрыть, каков он должен быть в своей жизни применительно к условиям нашего времени.
Так как это прекрасное сочинение не каждый из полковых пастырей может иметь, то, полагаем, не будет излишним изложить мысли автора по некоторым вопросам на страницах нашего органа.
Протоиерей Григорий Фалютинский.
¹) Нет нужды распространяться в доказательствах необходимости этих бесед, когда и духовенство и общество прониклись мыслью, что священник не есть только требоисправитель, но учитель и нравствен. руководитель, когда в самом народе так осязательно сказывается жажда к просвящению и когда так распространяется сектантство, каковая зараза может проникать и в ряды войск.
¹) Церковный Вестник, в доказательство несправедливости такого обвинения, приводит письменные показания приходских священников, которые изображают тип запасных и отставных солдат в весьма симпатичных чертах, выдвигая на первый план их религиозно-нравственную стойкость и приверженность к церкви и ее уставам. Не отрицая отдельных случаев высокомерного и пренебрежительного отношения к уставам церкви, духовенству и благочестивым обычаям старины, упомянутый орган объясняет эти печальные явления кратковременным увлечением молодости и неопытности, которые бесследно исчезает с изменением окружающей обстановки и обстоятельств жизни, когда вместо городской жизни солдат видит пред собою скромную деревенскую жизнь. «Церк. Вестн»., 1886 г., №№ 31—33—«Русская армия в религиозно-нравственном отношении».
¹) Прочтите, например, житие святителя Николая Чудотворца самому простому человеку с маленьким пересказом и выводом—и он, при всем неразвитии своем, будет пленяться личностью этого святителя, жившего исключительно радостями и страданиями своих ближних и поймет, что и каждый из нас должен стремиться к развитию в себе христианской любви настолько, чтобы в радости и счастьи ближнего ощущать собственное благо и радость. Или познакомьте же такого слушателя с жизнью двух-трех благочестивых подвижников, которые, после известного искуса, и при отсутствии всякого сообщения с внешним миром, чувствовали в себе такую полноту духовной жизни с ее внутренним миром, радостью и довольством, охватывающими все их существо, что они не променяли бы своего продолжительного уединения ни на какую шумную жизнь с ее развлечениями,—нарисуйте пред ним эту жизнь пустынников, и он поймет, что, кроме внешних благ и удовольствий, в нашей душе сокрыто много такого, что может дать истинное наслаждение при живом влечении к Богу и при доброй, честной и правдивой жизни. Под влиянием добрых чтений и бесед и самый неразвитой слушатель незаметно начнет заглядывать в собственную душу и соображать—насколько он живет по-христиански, и приносит ли он пользу прохождением своего долга тому обществу, в котором он живет; а с возникновением этих вопросов, в нем незаметно станет зарождаться желание и забота, как бы рачительнее отнестись ко всему тому, что велят Закон Божий и совесть и чем обусловливается благо и счастье людей.
(¹) См. указанную статью прот. В. Скворцова.
¹) См. «Руководство для сельских пастырей» 1886 г., №№ 24—25, статью протоиерея В. Скворцова.
¹) См. «Фрегат Паллада» Ив. Гончарова, т. 2-ой, стр. 574—577 и 589.
По оригиналу: с. 85, с. 86, с. 87, с. 88, с. 89, с. 90, с. 91, с. 92, с. 93, с. 94
Советы духовного отца духовным детям, полезные всегда и особенно в дни великого поста.
Покайтеся, приближибося царствие небесное. Мф. III, 2.
В великом посту православные христиане имеют благочестивый обычай исповедываться и святых Христовых Таин приобщаться. Этот спасительный долг можно, конечно, исполнять и во всякое другое время года, но дни святой четыредесятницы особенно к тому благоприятны. Службы великопостные проникнуты таким духом, который располагает грешное сердце наше к покаянию.
Из всех церковных песней, какие слышим мы в храмах Божиих в святые дни четыредесятницы, особенно сильно действуют на душу молитвенные слова, возносимые ко Господу на преждеосвященной литургии, с коленопреклонением. Я разумею здесь четыре стиха царя Давида, которые поются перед царскими вратами, и которые глубоко трогают и умиляют слушателей.
Вот эти чудные стихи:
- 1.
Да исправится молитва моя, яко кадило пред тобою: воздеяние руку моею жертва вечерняя.
- 2.
Господи, воззвах к тебе, услыши мя: вонми гласу моления моего, внегда воззвати ми к тебе.
- 3.
Положи, Господи, хранение устом моим, и дверь ограждения о устнах моих.
- 4.
Не уклони сердце мое в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех ¹).
В них грешная душа горько оплакивает свою виновность перед Богом, слезно вопиет к Отцу Небесному о помощи, и пламенно молит Господа предохранить ее от празднословия и лукавства—пороков, насколько распространенных, настолько же и гибельных. Великий знаток сердца человеческого, царь-пророк Давид проникает в самую глубину его, и приведенными молитвенными словами вызывает в нем чувство сокрушения и раскаяния.
Всегда и везде сии святые чувства спасительны для человека, а в дни говения и поста существенно необходимы. Что будет за исповедь, без искреннего сознания грехов? Как дерзнет человек принять пречистое тело и честную кровь Христа, не омывши душу свою слезами покаяния?
Мы грешим так много, так часто и так тяжко, а каемся так мало, редко и так невнимательно: нас надобно понуждать, вести к раскаянию. Псалмопевец и царь Давид—великий учитель и образец покаяния. Не напрасно церковь, чадолюбивая Мать наша, в великом посту, на преждеосвященных литургиях, избрала и воспевает с коленопреклонением молитвенные слова его: ими надеется она, мудрая наставница, тронуть и смягчить наше черствое и холодное сердце.
Любит православный народ святые песни эти; многие христиане, даже неграмотные, знают их на память—так они всем по душе, по сердцу.
Что любишь, о том и думать, и говорить и читать приятно.
Надеюсь, что краткую беседу мою на трогательные, всеми так излюбленные стихи царя Давида духовные дети мои прочтут без скуки, а быть может, и не без пользы: дай Бог!
Отеческие советы мои направляю к грешникам, но грешникам кающимся. Покайтеся!
I.
Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою!
Так взывает ко Господу поющий клир и за ним в душе и каждый христианин, стоящий на преждеосвященной литургии в храме Божием.
Что означают молитвенные слова эти? Исправляться может и должно только то, что неладно, нехорошо, неправильно. Ужели и молитва может быть недостойна и грешна? Ужели и это святое дело ведется у нас не по-святому. Да, у грешных людей самое высокое и чистое не всегда совершается безупречно: это, к несчастью, нередко бывает и с молитвою.
Так или иначе, долго ли коротко ли молимся мы все, или по крайней мере почти все. В известные часы дня (утром и вечером), перед началом и после окончания работы, пред обедом и ужином и после оных, по установлению св. Церкви, кладем мы Господу несколько поклонов. В дни воскресные и праздничные ходим к службам Божиим хотя на часок: но все это большая часть из нас исполняет по привычке, по заведенному порядку, а не по усердию и не по влечению сердца. От этого бывает вот что: стоит человек на молитве, произносит слова молитвы, крестится и кланяется, а на душе у него нет никакой молитвы: ум и сердце заняты совсем другим, помыслы и чувства блуждают по житейским заботам и хлопотам. Таких богомольцев осудил сам Спаситель Христос, сказав: приближаются ко Мне людие усты своими, и устнами чтут Мя; сердце же их далече отстоит от Мене: всуе же (напрасно) чтут Мя. (Мф. 15 гл., 8 ст). Кто молится только одними словами, одним языком, без сердца, того молитва бездушная, мертвая, Господу неугодная: пусть она согреется любовью к Богу, проникнется сознанием виновности перед Ним,—пусть улучшится, исправится!
Неохотно мы приступаем к молитве, и, когда начинаем молиться, скоро утомляемся. Сознаем, что надобно молиться, грех не молиться, и все-таки мало, лениво молимся. Самому на себя человеку становится досадно: отчего молитва его так суха и холодна? Наше нерадение к молитве происходит от того, что мы не любим молитвы: что человек любит крепко, горячо, над тем трудится он без устали, с полным удовольствием. Любимая работа, хотя бы и нелегкая, никогда человеку не наскучит: по опыту мы знаем это. Молитва—не работа, не труд, а утешение—наслаждение: так понимает ее святая церковь, так смотрели на нее угодники Божии, так ценят ее и все благочестивые христиане. Как воздух необходим для дыхания, пища для тела, крылья для птицы, так, учили святые праведники, молитва потребна для души. И молились, и молятся усердно, пламенно, неустанно люди, преданные Богу! Отчего же с нами и у нас не так? Оттого, что мы не ощущаем, не испытываем, или мало и редко испытываем наслаждение в своей молитве. Для нас молитва повинность, которую отбываем мы по заказу, по наряду. Чтобы нас влекло на молитву, этого мы не знаем. Разве пришибет какое горе, обрушится беда, и не к кому обратиться за помощью: так мы к Богу. Но тут нужда, а не любовь становит нас на молитву.
Даже и в напастях своих призывать Господа на помощь мы не умеем. Сердце наше, всеми чувствами прикованное к земному, в тяжелые минуты жизни до того теряется, до того отчаевается, что забывает все, кроме предмета скорби. Не льются из него молитвенные слезы, и слышатся глухие вздохи недовольства и ропота. «За что Господь меня карает? Где правосудие Божие? Покинул, забыл меня Господь»,—сии, и подобные безумные глаголы повторяем мы, нетерпеливые в дни скорби и печали.
Где взять этого молитвенного огня, который так согревал и согревает сердца людей богобоязненных? Чем и как снискать его? Усердием, постоянным и ревностным усердием к молитве. Каждое чувство, и доброе и злое, растет и крепнет в душе человека постепенно, требуя себе пищи и удовлетворения. Наклонности, привычки, страсти мы развиваем в себе мало-помалу, а не вдруг, и в развитии их принимаем деятельное участие. Это относится и к молитве. Усердным богомольцем никто не родится, а делается таким со временем, после многих и долгих упражнений и трудов. В этом вполне убеждает нас жизнь святых угодников, которые продолжительною и частою молитвою развивали в себе такую любовь к молитве, что спешили в Храм Господень, как жаждущий олень на источники водные.
Мы, нерадивые богомольцы, редко, мало и неохотно приступающие к молитве, дивимся, что молитва наша такая холодная, безжизненная. Было бы совсем дивно, если бы она была горячая и пламенная. Научись молиться, научись молиться с детства—от юности,—молиться не языком только, а сердцем,—молись как можно внимательнее, чаще,—и полюбишь молитву, и найдешь в ней сладость и утешение. По собственной вине неумелые, нерадивые в молитве, мы ждем от своей молитвы теплоты, горячности: откуда она к нам придет? С неба, от Бога? Но благодать Господня преподается только верующему, ищущему, трудящемуся, но никак не беспечному. От раба лукавого и ленивого и тот единый талант, который был ему дарован, отнимется: так вещает непреложное слово Евангелия (Мф. 25 гл., ст. 29).
Недостаток усердия, невнимательность, нерадение везде, даже в самых обыкновенных житейских занятиях непохвальны, а в таком святом деле, как молитва, вполне преступны. И тем более печально, что небрежением к молитве люди добровольно лишают себя богатого источника утешения и нравственного подкрепления,—источника, в котором они так много нуждаются, и которым всегда служила и служит для души верующей усердная молитва. Попробуйте приложить побольше усердия к молитве, и она вам не только не послужит в тягость, а напротив будет приятна и отрадна! она непременно улучшится, исправится!
Молитвою мы выражаем пред Господом свои чувства и желания: молитва—это беседа человека с Богом. А как часто слова молитвы в жизни нашей расходятся с делами! Молимся об одном, а делаем совсем другое. Устами произносим: «да будет воля Твоя, Господи», а на деле желаем все поставить на своем, везде устроить по своему произволу, по своим прихотям, постоянно ропщем и недовольны. На словах просим себе у Бога «хлеба насущного», то есть только самого необходимого и потребного в жизни, а поступками заявляем ненасытимую жажду к приобретению: как бы побольше нажить богатства. Зависть мучит нас сплошь и рядом. Прося у Господа прощения своих беззаконий, языком обещаем оставить должником нашим долг их, соглашаемся простить им все обиды и огорчения, нам причиненные, а на деле не то: постоянно злобствуем и враждуем,—воздаем око за око, зуб за зуб. Иногда, что особенно непростительно, по своему пустому самолюбию, обиды и огорчения находим там, где их нам и не думали делать. Судите сами, приятна ли Господу будет молитва, святым словам которой противоречат наши дела: уста говорят одно, а сердце делает другое. Надобно стараться, чтобы молитва наша проникала в душу, и своею святою силою направляла наши желания и поступки на путь—правый, чтобы впечатление ее на сердце было и глубокое и продолжительное. Благочестивые порывы, молитвенные воздыхания, если изредка и посещают нашу душу, почти всегда бывают минутные и скоропроходящие. Перестаем молиться, оканчивается и наше доброе настроение; за вратами церкви, отойдя от святой иконы, мы отдаемся и умом и сердцем житейской суете, и совершаем поступки, от которых за несколько минут перед тем молили Господа нас предохранить. Пусть у нас за словом молитвы следует дело добра,—тогда она, как фимиам кадильный, будет и благоуханна и доступна до Бога.
Находятся между нами и такие богомольцы, которые просят Господа о предметах пустых, суетных,—о таких вещах, которые составляют забаву, прихоть. Неразумные, они не ведают, чего просят: их желания похожи на желания избалованных, испорченных детей. Такие молитвы огорчают Бога. Еще более прогневляют Отца Небесного те люди, которые, в пылу гнева и досады, призывают кару Господню на своего ближнего. Наш Бог есть Бог любви: всякая злость Ему противна.
Господи, научи нас молиться, просили Своего Божественного Наставника И. Христа, во время Его земной жизни, сами святые апостолы. Тем более каждый из нас, в чувствах глубокого сознания своей греховности, должен как можно чаще взывать на небо, к Богу: «да исправится молитва моя!
II.
Господи, воззвах к Тебе, услыши мя: вонми гласу моления моего, внегда воззвати ми к Тебе. Услыши мя Господи!
Это—второй стих, который св. Церковь на преждеосвященной литургии с коленопреклонением воспевает Господу. По русски его можно передать так: «Господи, взываю к Тебе, умилосердись надо мною: услышь вопль молитвы моей. Когда я молюсь Тебе, услышь меня Господи»! Сколько силы, настойчивоти и надежды получить желаемое звучит в этих молитвенных словах! Какая глубокая скорбь, какие горькие слезы слышатся в них! Грешник, оплакивающий свою виновность перед Господом и сознающий все свое бессилие восстать—исправиться, повергается на колени, и громко зовет на помощь своего Творца, Бога и Отца.
Воздыхал, глубоко воздыхал всю свою жизнь, с несчастного дня падения, о своем проступке первый грешник—человек, праотец наш Адам. С него началось повреждение природы человеческой, им же оставлен нам и пример раскаяния. Св. Церковь в кающемся грешнике, просящем Господа «внять гласу моления» указывает нам виновного Адама: вся жизнь его—падшего была полна горького труда, безропотного терпения и непоколебимого упования на милосердие Божие. Тяжко было его падение, но велико и раскаяние: Господь простил его, и сопричислил к сонму Своих праведников.
Грешны, многогрешны перед Богом все мы,—в этом превзошли праотца своего, а обращаться к Отцу Небесному за помощью, с раскаянием в проступках, ленивы и нерадивы. Забываем и не сознаем, на горе и беду себе, что без высшего, небесного покрова человек совсем жалок и несчастлив.
Посмотрите на жизнь со вниманием, и вы увидите, что каждый из нас, с самого раннего детства и до могилы, во всех возрастах, во всех званиях и состояниях, много нуждается в помощи Божией: со своими только силами мы так слабы для добрых дел.
Самое явление человека на свет Божий сопровождается тяжкими болезнями матери и горьким плачем новорожденного. В беззакониях зачатый, во грехах рожденный, младенец первыми днями своего земного бытия живо напоминает о страшной порче, так глубоко повредившей прекрасную природу человека. Эти частые слезы ребенка, эти постоянные стенания и вопли детского возраста что такое, как негромкий, хотя и несознательный голос создания к своему Создателю? Размышляя о плачевных и многоболезненных летах младенческих, невольно обратишь молитвенный взор к Богу, и воззовешь к Нему: «Господи! немощным явился я на свет; множество скорбей и болезней наследовал от предков; по самой природе своей, испорченной грехом, склонен к пороку и злу: не оставь бедное создание Твое, от рождения такое жалкое. Усердно молю Тебя: услыши мя,—поддержи и укрепи.
Лета юности, полные сил, надежд и увлечений,—лета кипучей, веселой, любвеобильной деятельности всегда бывают так пленительны и незабвенны: золотое-то время. Молодость не знает глубокой скорби, легко забывает обиды, не мучится тяжелыми думами о грядущем—будущем, беззаботно, как птица вольная, радуется, поет, порхает. Отдаваясь потоку внешних впечатлений, юноша редко дает себе отчет в своих мыслях, чувствах и поступках: он действует бескорыстно, самоотверженно, но по большой части нерассудно, ошибочно. Доверчивый, неопытный, и в то же время слишком самонадеянный молодой человек беспечно проводит свою весну жизни,—мало сеет на ниве сердца своего семян добра и пользы; от этого нива глохнет и зарастает тернием и волчцами... Время между тем летит быстро и невозвратно: юноша и не заметит, как наступят для него лета зрелости,—лета забот, хлопот, тяжких трудов, из него выходит семьянин, гражданин, общественный деятель. Посмотришь на него,—а он такой неподготовленный, такой неустойчивый, такой малосодержательный. Жаль юных лет, загубленных напрасно; жаль цветущих сил, потраченных бесполезно; жаль дорогих талантов, зарытых в землю бесплодно. Чем памятна золотая молодость? Чаще всего увлечениями, промахами, ошибками, иногда на всю жизнь непоправимыми. Милосердый Господи! Вонми гласу моления, и грехи юности нашея не помяни. (Псал. 24, ст. 7).
Возраст зрелости и возмужалости такой период в жизни человека, когда от него требуется особенно много и опытности, и терпения и трудолюбия. В эти лета на каждого из нас возлагаются многоразличные и сложные обязанности, от честного исполнения которых зависит благосостояние не только семьи, но и общества. Даже при полной добросовестности, при глубоком знании дела и при горячем усердии к нему, нелегко человеку, какое бы скромное положение не занимал он в обществе, безупречно выполнить свой долг. А что сказать о священных обязанностях отца, мужа, матери, жены? И своя оплошность и нерадивость, и обиды от недобрых людей, и семейные невзгоды и неудачи, и разные другие беды и напасти, коими переполнена земная жизнь, не напрасно в святом писании называемая юдолью плача,—все это вместе бывает для человека источником огорчений. Безропотно переносить их,—для этого требуется много характера, много силы, много веры в Бога. А где они у нас, слабых и немощных? Не вниди, Господи, в суд с недостойными рабами Твоими: внемли гласу искреннего раскаяния нашего: услыши, помилуй и прости!
За летами зрелости незаметно подкрадывается к человеку старость: невеселый возраст. Еще древний мудрец сказал: «старость сама по себе есть болезнь»,—и сказал великую истину. В эти лета у человека мало-помалу силы ослабевают, чувства притупляются, ум и память теряют свою крепость и живость. Прежние развлечения и удовольствия, которые некогда так нравились, для старца теряют свою заманчивость и прелесть. А душа и у старых людей живет, хочет жить, требует жизни: ее надобно чем-либо наполнять. Чем же? Воспоминанием прошлого, прожитого, минувшего. Счастлив человек, если на закате дней своих, может смело, без горьких упреков совести, сказать: «недаром я пожил на свете; потрудился для пользы, добра и чести; не забывал Творца и Господа; не обидел ближнего; помогал, по силе и достатку, сироте и убогому». С утешением и любовью воспомянет почтенный старец это хорошее—прошлое; легко ему сделается на сердце; помирится он с своею немощною старостью, и спокойно будет доканчивать свой недолгий век. Но много ли таких желанных старцев и стариц? Большинству, громадному большинству людей, доживших до старости, тяжело оглядываться на прошлое: в нем так много ошибок и погрешностей, за которые совесть, этот неподкупный и всегдашний судия наш, не одобряет. И выходит: о прошлом у таких людей сожаление; в настоящем—недовольство и болезненность; в будущем—близкая могила. Состояние души у них тревожное, мучительное. Где и в чем найти облегчение и успокоение? Только у Господа Бога, только в молитве. Склонись, согбенная летами старость, пред иконою Христа, твоего Спасителя и Искупителя, воздохни из глубины сердца и воззови: «Не помяни, Владыко, беззаконий моих; прости за прошлое, подкрепи в настоящем, утешь и прости в будущем».
Но никогда человек не нуждается так много в небесной помощи, никогда не сознает он так глубоко своего бессилия и недостоинства, как при отходе из этой жизни на тот свет, как на одре болезни и смерти. Чем ближе наступает разлука души с телом, тем яснее и правильнее христианин смотрит на свою земную жизнь, на свои поступки и дела. В предсмертные дни и часы страсти, пороки умолкают, богатства и почести земные мало занимают: пред человеком открывается иная жизнь, где царь и раб, богатый и убогий в равном достоинстве,— где кииждо (каждый) от своих дел прославится или постыдится,— где ценятся одни только добрые дела—честность, любовь и правда. В этой жизни мало мы думаем, да и не любим думать, о той—другой жизни; забываем, что здесь—на земле мы только на время, странники и пришельцы. Человек, поучает нас св. царь Давид, человек, яко трава; дние его, яко цвет сельный (цветок полевой) тако отцветет. А жизнь, которая следует за гробом, после смерти, нескончаемая—вечная. Потому, когда человеку приходится переселиться из этого мира в другой мир (неизбежная участь каждого!) ему и делается страшно: неведома та загробная жизнь, не думал он о ней и не приготовился к ней. Самые нерадивые, самые беспечные, самые безбожные люди, умирая, часто вспоминают Бога и невольно творят на себе крестное знамение. Душа, отрешаясь от тела, видит, как ничтожны блага земные, которые она с такою любовью приобретала и собирала, и как важны и необходимы добрые дела, о коих меньше всего помышляла: ей становится и стыдно и страшно за себя,—и она устремляется под защиту креста Христова.
Лежит человеку единою умрети, потом же суд, поучает нас слово Божие. Страшно Господи, явиться на Твой праведный суд; трепетно предстать пред Твоими святейшими очами с делами темными и грешными: усердно молим Тебя, в час смертный огради нас святыми Твоими ангелами, и там, на суде праведном, не требуй от нас дел праведных, а помилуй по великой Твоей милости!
Откуда и как не посмотришь на жизнь человека, везде и всегда потребна ему помощь Божия: без ней он—и алчен, и гладен, и нищ и убог. Счастливы те из нас, которые сознают свое бессилие, свою немощность и, в чувствах смирения и покаяния, непрестанно взывают на небо, к Богу: Господи, воззвах к Тебе, услыши мя; вонми гласу моления моего: усердная, горячая молитва дойдет до престола Божия, и низведет оттуда верующему великие и богатые милости.
III.
Положи Господи хранение устном моим, и дверь ограждения о устнах моих.
Не напрасно в дни покаяния и поста Церковь Божия с коленопреклонением молится о том, чтобы Отец Небесный предохранил нас от праздных, пустых и злых бесед,—чтобы из уст наших не исходило слово недоброе, пересудливое, обидное. Знает она, мудрая и чадолюбивая Мать наша, что ничем мы так много и так тяжко не грешим, как именно нашим словом, нашим языком,—знает, и вразумляет нас быть внимательными, осторожными на словах.
Мы недостаточно бережем свое слово; мы зачастую бросаем его зря—необдуманно. Мало этого: у нас уменье говорить много, в смысле болтать, забавлять и смешить других бессмысленными или двусмысленными рассказами некоторые ставят человеку чуть ли не в достоинство.
Не так смотрели на дар слова люди мудрые, святые. Положи, Господи, хранение устном моим и дверь ограждения о устнах моих,—молился св. царь Давид. О, если бы кто поставил стражу на уста мои и положил печать благоразумия на язык мой, чтобы мне не согрешить от них, и чтобы язык мой не погубил меня,—так говорил премудрый Сирах (Сир. гл. 22, ст. 31). Господи и Владыко живота моего...дух празднословия не даждь ми,—молитвенно взывал св. Ефрем Сирин. Язык наш—враг наш,—гласит мудрое народное присловие.
Причина, почему мы часто пользуемся даром слова небрежно и невнимательно, заключается в том, что мы не знаем, какое высокое и драгоценное дарование Божие—наше слово,—как много значит оно чистое, святое, разумное, и, наоборот, как гибельно и вредно—неправое, лукавое, злое.
Дар слова—есть лучшее украшение человека, которым он отличается от всех других тварей земных. Словом мы выражаем свои мысли, чувства и желания; словом делим радости и печали, отчего первые делаются полнее и приятнее, а последние—легче и сноснее; словом возносим Отцу Небесному молитвы, прошения, благодарения. Чтобы глубже понять всю цену этого дарования Божиего, посмотрите на человека, лишенного способности говорить—на немого: как больно и тяжело видеть знаки, коими он усиливается что-нибудь нам сообщить и передать. Далее: человек есть существо общественное, у каждого из нас есть родные, знакомые, каждый имеет дела и сношения с другими людьми. И семья и родство, и дружба и служба—чем они связуются и скрепляются? Словом. Чем даются советы, наставления, распоряжения? Словом. Чем заявляем мы ближнему своему любовь, радость, печаль, тоску? Словом. Чем поддерживаем сношения с людьми, нам близкими и дорогими, но разлученными на далекое пространство? Тем же словом, только писанным: «Отнимите у людей слово, говорит один знаменитый проповедник Православной Русской Церкви ¹)—отнимите у людей слово, и все остановится в мире человеческом. Зачем же покрывать, продолжает он, ржавчиною греха или делать ядовитою златую цепь, связующую все человечество»? Грех и грех.
Слово,—надобно помнить всем и каждому,—высказанное нами, не пропадает, не уничтожается, а выслушанное одними людьми передается другим, этими другими—еще новым, и таким путем оно проходит по разным ушам, по разным устам,—и проходит не бесследно, а производит такое или другое действие. В бессмертной душе человека ничто не пропадает. Доброе, разумное слово пробуждает в духе и мысли и чувства чистые—благие; а лукавое и злое—и плод рождает по роду и виду своему. Одно слово, брошенное необдуманно, в жизни нередко пораждает множество неприятностей, ссор и бедствий; одно слово—гнилое— развратное может омрачить и смутить юные чистые сердца. Многим, очень многим из нас,—надобно сознаться по совести,—за неосторожное слово приходилось и приходится платиться дорого: одумаешься, да уже поздно. Беда в том, что слова быстро, как птицы, летают из уст в уста. Пройдут месяцы, годы, и слово будет передано многому множеству людей, и коснется полезно или вредно многого множества сердец.
Празднословие, пустословие у нас чаще всего бывает злословием. О чем любители поболтать беседуют? Почти всегда о недостатках и слабостях других: сплетням и пересудам нет конца. И людям, серьезным, благонамеренным, не нравятся эти словоохотливые, пересудливые говоруны: Господу Богу они противны. Всяко слово праздное,—вещает нам святое Евангелие,—всяко слово праздное, еже аще рекут человецы, воздадят о нем слово (дадут ответ) в день судный (Мф. гл. 12, ст. 36).
Слабость осуждать ближнего всегда непохвальная, в дни говения и поста особенно предосудительна. Почему мы так любим судить и рядить о чужих недостатках? Отчего это нам так нравится? Оттого, что чернотою других мы хотим себя обелить,—унижением ближнего себя возвысить. Разве это честно и благородно? Конечно, на словах прямо мы того не заявляем; напротив, к слабостям других относимся с видимым сожалением: а в душе, если заглянуть в нее поглубже, при разборе недостатков другого, таится злое чувство довольства тем, что «ближний наш позволяет себе и то и то неодобрительное, а я—нет»,—или «если у меня есть проступки, так у другого их еще больше». В испорченном, грешном сердце нашем нередко под видом участия скрывается мелочное—преступное желание выставить себя на счет другого: печальное величие!
Доброе имя, своя честь каждому человеку дороги: больно, когда их чернят. Мы огорчаемся, когда другие нас пересуждают, про нас сплетничают: зачем же эту обиду причиняем другим? И когда? В святые дни покаяния: вдвойне грешно.
Ты кто еси, судяй чуждему рабу,—спрашивал св. апостол Павел современных ему христиан, любивших осуждать других. Проще сказать: сам-то ты, осуждающий ближнего, каков? Разве праведен, безгрешен? Каждый раз, когда придет охота к сплетням и пересудам, припомним, что мы сами грешны и многогрешны перед Господом, что у нас самих недостатков и слабостей многое множество. А то у ближнего замечаем сучец в глазу, а у себя не видим и бревна.
Да будет всяк человек, поучает св. апостол Иаков, да будет всяк человек скор услышати и косен глаголати (Иак. 1, 19), то есть, каждый из нас больше слушай, а меньше говори. Мудрое, золотое наставление!
IV.
Не уклони сердце мое в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех.
Не допусти, Господи, чтобы сердце мое хитростью и лукавством прикрывало и извиняло грехи мои,—вот о чем словами этими слезно просил Бога царь и пророк Давид. Указанная молитва псалмопевца, особенно приложима—к настоящему времени, к дням поста и покаяния,— и к современному обществу, которое в большинстве своих членов, особенно юных и, так называемых, передовых, не признает за собою почти никаких проступков, и, что всего удивительнее, дела неправедные хитро веденные, считает подвигами... То, что искони здравомыслящие люди презирали, как зло лютое, например обман, наживу на чужой счет, нарушение супружеских обязанностей, противление законной власти, даже самоубийство, ныне некоторыми понимается как дело самое обыкновенное, чуть-чуть не похвальное. Бог, Церковь, совесть мало-помалу изгоняются из жизни, как нечто устарелое, годное только для людей неразвитых и бесхарактерных, для невежд и трусов.
Понятия, мысли и убеждения непременно обнаруживаются в жизни, в делах и поступках человека. Чем же заявило себя это новое направление, попирающее Веру, семью, честь и стыд? На терновнике не растет виноград, говорит святое Евангелие (Мф. 7 глава, 16 ст.); так и от злого семени произрасли горкие плоды—плевелы, да такие плевелы, которые всех благомыслящих людей приводят в ужас и содрогание. Теперь так часто и так многие задаются вопросами: откуда у нас, среди доброго, благочестивого русского народа являются безбожники и крамольники? Откуда, в молодом поколении нередко замечается неуважение к религии, к семье, к чужому достоянию,—к законной власти? Откуда, наконец, это противное законам природы презрение к жизни, так часто проявляющееся в убийствах и самоубийствах?
Подобные тяжелые, душу щемящие вопросы, каждый решает по-своему; но большею частью так, что сам он—решитель тут не при чем, ни в чем не повинен. Мы, относительно сего печального явления, высказываем мнение, которое нам кажется и простым, и правдоподобным и дело разъясняющим: по нашему глубокому убеждению, в неприглядном современном направлении юношества виноваты, и много виноваты мы все.
Непщевати вины о гресех,—извинять и оправдывать прегрешения— всегда непохвально, а в святые дни покаяния и поста совсем непростительно. Не из ада, не из преисподней пришли к нам нарушители нашего общественного покоя, подрывающие религию и нравственность: они родились в наших семьях, учились, непременно учились, в наших школах. Мы намеренно прибавили: непременно учились. Простой, неграмотный и малограмотный народ, благодаря Господа, доколе еще непричастен к новым вредным взглядам на Веру и нравственность. Да не подумает кто-нибудь, что наука создала сих сынов тьмы: нет, наука истинная—свет, добро и счастие; она не только не враждует с Церковью, а всегда покорна и послушна ей. На беду и горе, почтенным именем науки иногда прикрываются нелепые взгляды недоучек и недорослей, выхватывающих из науки только то, что им нравится,—что угождает и льстит испорченному и развращенному сердцу человеческому.
Давненько, лет двадцать назад, у нас на святой Руси появилось из чужих краев новое учение, что «человек есть высшая порода животных: никакой души бессмертной у него нет». Учение это, по нашему слепому и неразумному подражанию всему иноземному, встретило у нас радушный прием: ему обрадовались как новинке, диковинке, и им многие, особенно молодые умы, увлеклись. Горько поплатились и платимся мы за это заморское просвещение. Чем оно нас наградило? Вот чем—послушайте.
«Человек есть высшая порода животных,—нет у него бессмертной души». Значит, нет будущей загробной жизни, нет Бога, нет совести, Что же есть у этого животного высшей породы? Да то же, что и у всех животных, именно—животные инстинкты пожить в утеху и сласть. Не здесь ли кроется причина, почему в современном обществе так много и так часто и толкуют о выгодах, удовольствиях, удобствах: животным о чем же больше и хлопотать?
Как нажить, как добыть удобства жизни? Как сумеешь; обманом, воровством—все равно, ведь Бога нет и суда будущего не существует: совесть—пустое слово. Обделывай дела похитрее—да поумнее, прячь концы подальше и будешь богат и у многих в почете. Подобных героев ныне действительно немало.
«Нет совести, нет и чести». Все союзы, основанные на чести, у таких людей непрочны. Не по вкусу инстинкту дружеский, семейный, супружеский союз, разрывай его; животным нечего и нечем стесняться. Ныне многие из животных высшей породы, именуемых человеками, и не стесняются насчет этого.
Власть родительская, власть общественная не дозволяют разгул животных инстинктов: прочь ее, чтобы не мешала жить...... жизнью животных.
Неудача в жизни, не достаются желанные утехи и забавы,—кончить с жизнью. Годом раньше, годом позже, все равно животным гнить в земле: для них ведь никакой другой жизни не полагается.
Тяжело перечислять и больно слушать те ужасные последствия, кои прямо и неминуемо вытекают из постыдного взгляда на человека, как на животное высшей породы. Взгляд этот потворствует и льстит животным инстинктам человека (потому-то так и нравится людям безнравственным), и вместе с тем разрушает все самые святые основы семьи и общества.
Чего, чего не придумает лукавое сердце, чтобы извинить и оправдать свою дурную жизнь, свои темные дела? Оно готово даже обратить человека, это Богоподобное существо, в какое-то животное высшей породы....лишь бы в делах своих никем и ничем не стесняться!
Милосердный Господи! не уклони сердце наше в словеса лукавствия непщевати вины о гресех; а даруй нам зрети наша беззакония,—ясно сознавать и искренне раскаяться!
¹) Псал. 140, ст. 2, 1, 3 и 4.
¹) Сочин. Иннокентия, Архиеписк. Херсонск., т. 6, стр. 304; изд. 1874 г.
По оригиналу: с. 94, с. 95, с. 96, с. 97, с. 98, с. 99, с. 100, с. 101, с. 102, с. 103, с. 104, с. 105, с. 106, с. 107, с. 108, с. 109
